Людмила Сергеевна достала из духовки противень с пирогом в половине шестого — ровно тогда, когда с улицы должна была зайти Нина. Пирог поднялся хорошо, корочка золотистая, запах яблочный, с корицей. Людмила поставила его на решётку, сняла прихватки и посмотрела на часы над холодильником.
Пять тридцать четыре.
Нина придёт к шести. Серёжа — к шести тридцати, он с работы, ему дольше ехать. Так они договорились в воскресенье, когда созванивались. Серёжа сказал «приеду обязательно, я соскучился» — таким голосом, каким говорят правду. И ещё сказал, что попробует пораньше уйти с работы, что начальник обещал отпустить.
День рождения у Людмилы был раз в году, и она особо его не отмечала. Но этот — пятьдесят пять. Цифра, за которой что-то стоит. Дочь Нина позвонила за две недели: «Мама, давай нормально посидим, я приготовлю оливье, ты своих что-нибудь напеки». Людмила напекла. Пирог с яблоками, рулет с маком, печенье. Серёжа приедет из Тюмени специально — он живёт там уже восемь лет, с тех пор как женился на Ирине.
Людмила накрыла пирог полотенцем, чтобы не подсыхал, и пошла переодеться.
В половине седьмого пришла Нина с мужем и детьми — шумно, с цветами, с конвертом, с оливье в кастрюле под крышкой. Стол уже стоял накрытый. Людмила оглянулась на дверь.
— Серёжа не написал? — спросила она у Нины.
— Нет. Может, стоит?
— Я сама позвоню.
Она позвонила. Телефон Серёжи был выключен.
— Может, едет, сеть плохая, — сказал Нинин муж Гриша.
— Да, наверное.
Они сели. Людмила налила всем, разрезала пирог, поставила горячее. Нина говорила что-то про детей, Гриша подхватывал, внуки просили добавки рулета. Людмила слушала, кивала и периодически смотрела на телефон, лежавший рядом с тарелкой.
В восемь телефон зазвонил. Но это была не Серёжа — это была Ирина, его жена.
— Людмила Сергеевна, добрый вечер. Я хотела поздравить вас с днём рождения. Пятьдесят пять — это замечательная дата.
Голос у Ирины всегда ровный, как отглаженный воротничок.
— Спасибо, Ира. А где Серёжа?
Пауза. Небольшая, но Людмила её почувствовала.
— Серёжа дома. У нас сегодня были планы, так получилось. Он не смог выехать.
— Какие планы?
— Ну, так. Семейные дела.
Людмила помолчала.
— Понятно. Передай ему привет.
— Обязательно. Ещё раз поздравляю.
Нина смотрела на мать с другого конца стола. Людмила положила телефон, взяла вилку.
— Серёжа не приедет. Семейные дела.
Нина тихо сказала что-то неразборчивое. Гриша кашлянул. Старший внук Антошка не понял ничего и попросил ещё кисель.
— Конечно, налью, — сказала Людмила и встала.
*
Серёжа позвонил на следующее утро, в половине десятого. Людмила была на кухне, мыла посуду после вчерашнего.
— Мам, прости. Ира сказала, что у нас было это корпоративное... Ну, у её начальника дома, она не могла не пойти. Я не знал, что она это записала на тот день.
— Ты не знал?
— Ну. Она забыла предупредить. Или я забыл.
Людмила вытерла руки о полотенце.
— Ничего страшного, Серёж.
— Мам, правда, прости. Я тебя поздравляю. Ты не сердишься?
— Я не сержусь.
— Точно?
— Точно. Ты же знаешь, как я отношусь к таким вещам.
— Знаю. Ты у меня хорошая.
Они поговорили ещё немного. Серёжа рассказал про работу, про то, что сын Никита ходит на секцию дзюдо. Людмила слушала. Потом они попрощались, и она снова взялась за тарелки.
Через неделю позвонила Нина.
— Мама, Серёжа знал.
— О чём?
— О корпоративе. Ирина запланировала это за месяц. Он знал. Он просто не стал с ней спорить.
— Нина, откуда ты это взяла?
— Мне Катя написала. Катина подруга знает кого-то из Ирининой компании. Там приглашения рассылали заранее, вся история.
Людмила сидела у окна с чашкой чая. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь, серый и монотонный, как шум в трубке.
— Нина, не надо.
— Что не надо?
— Разбирать это. Не надо.
— Мама, он просто не пришёл на твой день рождения из-за Иринкиного корпоратива. Это же...
— Нина.
— Что?
— Я слышала тебя. Спасибо. Как дети?
Нина выдохнула.
— Нормально. Антошка простыл.
— Мёд у тебя есть? Липовый лучше всего.
— Есть где-то.
— Давай ему с тёплым молоком на ночь.
Они перешли к Антошкиному насморку, и разговор покатился дальше, в другую сторону. Людмила допила чай, поставила чашку в раковину и вытерла подоконник — на нём осталось пятнышко от вчерашней герани.
*
Ирину Людмила знала уже восемь лет — столько, сколько та была замужем за Серёжей. Видела её раз пять, не больше: на свадьбе, когда Людмила ездила в Тюмень, потом когда Серёжа привозил её и Никиту на новый год, ещё пару раз по разным поводам.
Ирина всегда была вежливой. Поздравляла с праздниками, иногда присылала фотографии Никиты. Говорила «Людмила Сергеевна» — никогда не переходила на имя. Когда они были за одним столом, поддерживала разговор ровно настолько, насколько требовала вежливость, и не больше.
Людмила не могла сказать, что Ирина ей не нравится. Это было бы неточно. Скорее она её не понимала — как не понимают человека, которого видишь только в пальто, никогда без него.
Серёжа при жене говорил меньше, чем обычно. Он вообще был разговорчивым — с детства, первый начинал любой разговор, умел рассмешить, умел переключить тему, когда что-то шло не так. Рядом с Ириной он немного сжимался. Не заметно — но Людмила замечала.
Она не говорила об этом вслух. Не её дело.
*
В ноябре, на следующий день после дня рождения, Людмила долго не могла заснуть. Лежала в темноте, слышала, как за стеной у соседей работает телевизор. Думала — не о Серёже и не об Ирине. Думала об отце.
Её отец умер двадцать лет назад, в октябре, в год, когда Серёже исполнилось семнадцать, а Нине тринадцать. Умер неожиданно — сердце, прямо на работе. Людмиле тогда было тридцать пять.
Отец её любил праздники. Нет — правильнее сказать: он любил собирать людей. Находил поводы — именины, первое число, просто пятница. Ставил на стол всё, что было в доме, зажигал свечи зимой и открывал окна летом, и умел так сделать, что всем становилось хорошо. Людмила не умела этого так, как он. Но она старалась.
Пятьдесят пять лет. Она представляла, как бы отец накрыл стол на этот день. Какой бы достал из буфета графин с настойкой, который берёг для особых случаев. Что бы сказал — «Людочка, ты у меня молодец», как всегда говорил.
Она подумала об этом и неожиданно для себя заплакала — тихо, не долго, просто потому что захотелось. Потом встала, умылась холодной водой, вернулась в кровать и заснула.
Утром позвонила Нина, и жизнь пошла дальше.
*
С Серёжей они были всегда немного по-разному устроены. Нина — это Людмила, её характер, её способ думать и молчать. А Серёжа — это отец. Тот же напор, та же лёгкость, то же умение быть в комнате так, что все оборачиваются.
Людмила думала: может, поэтому Ирина и выбрала его. Ей нужен был рядом кто-то с этим свойством — наполнять пространство. А сама она тихая, ровная, предпочитает контроль над ситуацией случайности.
Только Серёжа с возрастом изменился. Стал чуть тише. Людмила не знала — это Тюмень, работа, годы или Ирина. Скорее всего, всё вместе. Люди всегда меняются от всего сразу, а не от одного.
Она не жалела об этом. Просто замечала.
*
Нина позвонила в конце ноября снова — уже не про Серёжу, просто так, поговорить. Рассказывала про Антошку, про то, что они думают поменять машину, про соседей.
— Мам, ты как?
— Хорошо. Работаю.
— Выходила куда-нибудь?
— В субботу ходила в библиотеку. Взяла книгу.
— Какую?
— Про женщину, которая уехала в деревню и выращивает овощи.
— Интересно?
— Очень. Она так пишет — просто, но с таким чувством. Читаешь и как будто сам там сидишь.
— Ты тоже хотела бы — в деревню?
Людмила подумала.
— Нет. Не сейчас. Но читать про это — хочу.
— Понятно. Мам, Гриша говорит, давай к нам в воскресенье. Антошка соскучился.
— Приду. Что привезти?
— Ничего не надо.
— Нина.
— Ну. Печенье привези, если хочешь.
— Привезу.
Это был обычный разговор, каких бывало много — без особых тем, без выводов. Людмила любила такие. В них не нужно ничего решать, просто слышать голос человека и знать, что у него всё нормально.
*
Декабрь прошёл тихо. Людмила ходила на работу — она работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, уже двадцать лет, привычно и без особых событий. Вела расчёты, заполняла ведомости, пила чай с коллегой Тамарой Васильевной, которая рассказывала про внуков. Вечерами читала или смотрела что-нибудь несложное по телевизору.
С Тамарой Васильевной у них была особая близость — не дружба в полном смысле, но что-то устойчивое. Они работали рядом уже пятнадцать лет, и за это время произошло всякое: у Тамары умер муж, у Людмилы — мама. Обе справились без лишних слов, просто иногда молча пили чай и этого было достаточно.
В декабре Тамара как-то спросила:
— Людмил, у тебя всё в порядке? Ты тихая стала.
— Я всегда тихая.
— Нет. Ты по-другому тихая. Обычно ты тихая и довольная. А сейчас просто тихая.
Людмила отставила кружку.
— Серёжа не приехал на день рождения. Золовка его не пустила. Ну, не то чтобы не пустила — там история. Неважно.
— Как неважно? Важно.
— Тамара Васильевна, я понимаю умом, что обижаться нет смысла. Но сердцем — немного обидно. Это пройдёт.
— Конечно пройдёт. Но ты не обязана делать вид, что не обидно, пока не прошло.
— Я не делаю вид. Я просто не хочу зацикливаться.
Тамара смотрела на неё.
— Ты знаешь, — сказала она наконец, — я свою невестку первые три года вообще не понимала. Думала — зачем он её выбрал. Потом Коля умер, и она мне две недели каждый день звонила. Просто чтобы слышать, не схожу ли я с ума. Вот тогда я поняла.
— Что поняла?
— Что человека не знаешь, пока не попадёшь в трудное.
Людмила кивнула.
— Может, и так.
— Может, — согласилась Тамара. — А может, у твоей невестки пока не было случая.
Они помолчали. Потом Тамара достала мандарин и протянула ей. Людмила взяла.
*
С Серёжей она говорила раз в две-три недели, как обычно. Он звонил сам, иногда она. Рассказывал про Никиту, про работу, спрашивал про её дела. Всё шло в том же ритме, что и до дня рождения.
Только однажды, когда он позвонил в середине декабря и спросил «как ты, мам?», Людмила вдруг почувствовала, как он ждёт — чего-то. То ли что она скажет ему что-нибудь, то ли что она не скажет.
Она сказала:
— Хорошо. Ёлку поставила уже. Нина помогла.
— Большую?
— Средняя. На прошлой неделе взяла, уже пахнет.
— Хорошо, — сказал он. И выдохнул как-то облегчённо.
Они поговорили про новый год, про то, кто куда едет. Серёжа сказал, что они с Ириной и Никитой летят к Ириной маме в Краснодар. Людмила сказала, что будет с Ниной и детьми.
— Мам, в феврале я приеду. Точно. Один, по делам, но останусь на выходные.
— Хорошо, Серёжа. Буду рада.
— Пирог испечёшь?
— Испеку.
Он засмеялся. Людмила тоже улыбнулась.
*
Людмила иногда думала об Ирине в те дни — не с раздражением, скорее с каким-то усилием понять. Она знала про неё немного: бухгалтер, как и сама Людмила, только в крупной компании. Из Краснодара, переехала в Тюмень ради работы ещё до Серёжи. Мать у неё там, в Краснодаре, — именно к ней они ездили на новый год. Отца нет давно.
Серёжа про Ирину говорил ровно, без особых подробностей. «Ирина думает», «Ирина сказала», «Ирина считает» — как будто чуть дистанцированно, не так, как говорят про человека, с которым живут в одной квартире. Хотя, может, это и есть норма — Людмила не знала, у каждой пары свои слова.
На свадьбе, восемь лет назад, Ирина была красивая — высокая, в строгом белом платье, не пышном, а прямом. Волосы убрала наверх. Улыбалась сдержанно, не широко. Тогда Людмила подумала: серьёзный человек. Это было не плохо и не хорошо — просто наблюдение.
Серёжа на свадьбе смотрел на Ирину так, как смотрят, когда не могут наглядеться. Это Людмила запомнила.
Что потом произошло с этим взглядом — она не знала. Не её дело.
Но иногда думала.
*
Ирина позвонила в середине января.
Людмила как раз вернулась с работы, ещё не сняла пальто. Телефон завибрировал в кармане, она достала — незнакомый номер, тюменский код. Взяла.
— Людмила Сергеевна, здравствуйте. Это Ирина.
— Добрый вечер.
— Вы можете говорить?
— Да. Подождите минуту.
Людмила повесила пальто, разулась, прошла на кухню. Поставила чайник. Взяла телефон с кухонного стола.
— Слушаю вас, Ирина.
Ирина немного помолчала. Потом сказала:
— Я хотела ещё раз извиниться. За ноябрь. За то, что Серёжа не смог приехать на ваш день рождения.
— Ирина, всё хорошо.
— Нет, не хорошо. Это была моя вина. У меня было это мероприятие, и я его поставила в тот день, не подумав. Я понимаю, что это неправильно.
Голос у неё был чуть другой — не такой отглаженный, как всегда. Чуть тише.
— Серёжа расстроился, — продолжала Ирина. — Он не говорит, но я вижу. Мне нужно было договориться иначе. Не брать его на тот вечер или перенести. Я не подумала.
— Ирина, — сказала Людмила. — Я правда не держу обиды. Бывает всякое.
— Я понимаю. Всё равно хотела сказать.
— Хорошо. Сказали. Я слышала.
Пауза.
— Людмила Сергеевна, — снова начала Ирина, — у меня есть ещё один вопрос. Я не знаю, как его правильно задать.
— Задайте, как получается.
— Нам нужна помощь. Финансовая. Я понимаю, что это... неловко. Особенно сейчас.
Чайник зашумел. Людмила подошла, выключила, стала заваривать чай.
— Сколько? — спросила она.
— Восемьдесят тысяч. У нас сломалась машина. Коробка передач, это дорого. Серёжа в следующем месяце получит квартальную премию, мы вернём. Это точно.
— Почему Серёжа сам не позвонил?
Снова пауза. Потом:
— Ему неловко. Он не хотел просить. Я сама решила позвонить.
Людмила поставила кружку на стол, достала заварник, налила.
— Значит, это вы придумали позвонить? — спросила она. Не с упрёком — просто уточнила.
— Да.
— И извинение — тоже вы придумали?
Молчание. Длинное.
— Извинение — это было настоящее, — сказала наконец Ирина.
— Я не сомневаюсь, — ответила Людмила. — Ирина, у меня таких денег сейчас нет. Я пенсию не скоро получу, зарплата у меня средняя, есть свои расходы. Восемьдесят тысяч — это для меня много.
— Понимаю.
— Тридцать могу. Если поможет — возьмите. Если нет — не обижайтесь.
— Тридцать... — Ирина, кажется, что-то подсчитывала. — Спасибо. Это поможет.
— Переведу завтра. Скиньте реквизиты на вотсап.
— Хорошо. Спасибо, Людмила Сергеевна.
— Пожалуйста. Серёже привет.
*
Нина узнала на следующей неделе. Позвонила сама — видимо, что-то почувствовала.
— Мама, ты деньги им переводила?
— Переводила.
— Сколько?
— Нина.
— Мама.
— Тридцать тысяч.
— Тридцать! И это после того, как она...
— Нина, не нужно.
— Мама, она тебя специально извинилась, чтобы ты не отказала! Ты же понимаешь?
— Может быть.
— Как «может быть»? Это же очевидно!
— Нина, послушай меня.
— Слушаю.
— Во-первых, я не знаю, очевидно это или нет. Люди устроены сложно. Может, ей правда было неловко, и она позвонила сначала по одному поводу, потом по другому. Может, специально. Я не знаю.
— Мама...
— Подожди. Во-вторых. Они в трудной ситуации. Серёжа — мой сын. Если у меня есть возможность помочь — я помогу. Не потому что Ирина меня разжалобила, а потому что он мой сын.
— А в-третьих?
— В-третьих — тридцать тысяч не вся моя жизнь. Я не голодаю. Отдадут — хорошо, не отдадут — тоже переживу.
Нина замолчала на несколько секунд.
— Ты злишься? — спросила Людмила.
— На тебя? Нет. На них — да.
— Это твоё право.
— Мам, тебе не обидно?
Людмила подумала. Честно, не быстро.
— Немного да. Но это такое чувство, которое надо просто отложить в сторону. Оно неудобное, но оно пройдёт.
— Ты слишком... правильная.
— Я просто старая, — сказала Людмила. — Старые устают сердиться.
Нина засмеялась — коротко, немного против воли.
— Ладно. Ты знаешь, что делаешь.
— Не всегда, но в этом случае — да.
*
Серёжа позвонил через три дня. Утром, в субботу.
— Мам, я знаю, что Ирина звонила.
— Знаю, что знаешь.
— Прости. Это всё... неловко получилось.
— Серёжа, ты мой сын. Это не про ловкость.
— Я всё равно... мне неудобно.
— Слышу.
Он помолчал. Потом:
— Мам, я про ноябрь тоже хотел сказать. Про день рождения.
— Серёжа, не надо.
— Нет, надо. Я знал про тот вечер заранее. Я мог сказать Ирине, что мне надо ехать. Я не сказал. Я не хотел конфликта.
— Понимаю.
— Ты не сердишься?
— Я уже ответила тебе на этот вопрос. В ноябре.
— Тогда ты сказала «не сержусь», потому что это правильный ответ. Сейчас я спрашиваю честно.
Людмила встала, подошла к окну. Январь, снег на крышах, соседский кот сидит на карнизе напротив и смотрит куда-то вниз.
— Серёжа, я скажу тебе честно. Мне было грустно. Не злость, а именно грусть. Я ждала тебя. Пирог напекла. Пятьдесят пять лет — не каждый год бывает.
— Мам...
— Подожди. Это я тебе говорю не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Я это говорю, чтобы ты знал. Просто — знал. Понял, что для меня важно. Это не упрёк.
— Я понял.
— Ты приедешь в феврале?
— Приеду. Обещаю.
— Вот и хорошо. Приедешь — испеку тебе пирог. Отдельно, для тебя.
— Яблочный?
— Какой захочешь.
— Яблочный, — сказал он. — Он у тебя лучше всего.
*
Ирина реквизиты прислала вечером того же дня, когда звонила. Людмила перевела деньги на следующее утро, перед работой. Написала только «перевод», без пояснений.
Ирина ответила через час: «Спасибо. Мы вернём в феврале».
Людмила убрала телефон и пошла на работу.
Тамара Васильевна принесла к чаю мандарины — январские, сладкие, последние из тех, что привезла с новогодних праздников. Они сидели в бухгалтерии, пили чай, ели мандарины, и Тамара рассказывала, как внук забыл шапку в троллейбусе и потом она час искала его через знакомых водителей.
— Нашла? — спросила Людмила.
— Нашла, представь. Шапка дурацкая, он её всё равно не хотел носить, но обидно же.
— Обидно.
— Ты чего такая тихая?
— Устала немного. Ничего, сейчас отойду.
Она взяла мандарин, почистила его, положила дольку в рот. Сладкий, чуть кислый, с запахом. Хороший.
В окно светило зимнее солнце, бледное и почти горизонтальное. Людмила смотрела, как оно лежит на стопке папок у соседнего стола, и думала — ни о чём особенном. Просто смотрела.
*
Февраль пришёл раньше, чем ждали, — уже в первых числах стало чуть светлее, чуть длиннее дни. Людмила заметила это в пятницу утром, когда шла на работу: солнце поднялось над крышами раньше обычного, и тени от деревьев легли по-другому, не так, как в январе.
Серёжа приехал в пятницу вечером. Один — Ирина осталась дома с Никитой, у мальчика была секция и какой-то конкурс, пропускать не хотели.
Он привёз бутылку вина и плитку шоколада. Позвонил в дверь, и когда Людмила открыла — она увидела, что он немного похудел, и что у него появились новые морщины у глаз, которых не было в прошлый раз.
— Мам, — сказал он и обнял её. Крепко, по-настоящему.
— Проходи. Руки мой, сейчас буду накрывать.
— Пирог готов?
— Готов. Час как вынула.
Он прошёл, разулся, повесил куртку. На кухне сел на своё место — он всегда, сколько Людмила помнила, садился на стул у окна. Смотрел, как она достаёт тарелки.
— Ирина деньги вернула? — спросила Людмила, не оборачиваясь.
— Вернёт в конце месяца. Премия задержалась.
— Хорошо.
— Мам, ты обиделась?
— На что?
— Ну. На всю эту историю с деньгами. С звонком.
Людмила поставила тарелки, достала вилки.
— Серёжа, сядь нормально и ешь. Разговор у нас уже был.
— Был.
— Тогда пусть будет мир.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Мир.
Она разрезала пирог. Он взял кусок, откусил, закрыл глаза на секунду.
— Мам. Это лучшее, что я ел за три месяца.
— Три месяца ничего не ел?
— Ел. Но не такое.
Они оба засмеялись. Людмила налила чаю — ему с сахаром, себе без — и села напротив.
— Расскажи про Никиту, — сказала она. — Дзюдо как?
— Хорошо. Он серьёзный. Тренер хвалит.
— Характером в кого?
Серёжа подумал.
— В Ирину, наверное. Упрямый. Если что-то не получается — не бросает, переделывает снова.
— Это хорошее качество.
— Я знаю.
Они сидели долго. За окном темнело, потом стало совсем темно, загорелись фонари, и в их свете был виден мелкий снег — редкий, медленный. Серёжа рассказывал про работу, про то, что думает о небольшом ремонте в квартире, про то, что Никита попросил собаку и они пока думают.
Людмила слушала, спрашивала, иногда рассказывала сама. Про Нинину семью, про работу, про то, что думает поменять окна на кухне — старые уже плохо закрываются.
В половине двенадцатого Серёжа посмотрел на часы.
— Мне завтра рано вставать. Дела с утра.
— Постелю тебе в маленькой.
— Спасибо.
Он встал, поставил тарелку в раковину. Потом остановился.
— Мам.
— Что?
— Я рад, что приехал.
— Я тоже рада.
Он ушёл в коридор. Людмила убрала со стола, накрыла остаток пирога плёнкой, выключила чайник. Обошла кухню — всё ли закрыто, всё ли выключено. Погасила свет.
В темноте кухня пахла яблоками и корицей. Людмила постояла секунду у двери, потом пошла спать.
*
В конце февраля Ирина вернула деньги. Переслала ровно тридцать тысяч, без комментариев. Людмила увидела уведомление вечером, убрала телефон и продолжила читать книгу.
Потом всё-таки взяла снова, написала Ирине: «Получила. Спасибо».
Ирина ответила через несколько минут: «Спасибо вам. Вы нам очень помогли».
Людмила прочитала, положила телефон.
Книга была хорошая — про женщину, которая в пятьдесят лет уехала из города и завела огород. Людмила читала её уже неделю, по немногу каждый вечер. Сегодня дошла до места, где героиня первый раз выкопала свою картошку и удивилась, что она вообще выросла.
Людмила поняла, что улыбается.
За окном был февраль, последний его день — завтра будет март, и снег начнёт таять, и дни станут длиннее. Пятьдесят пять лет — это не старость, решила она. Это просто другой возраст. В нём есть что-то, чего не было в сорок: знаешь, что переживёшь. Не всё, конечно. Но многое.
Она дочитала главу, закрыла книгу и пошла спать.
Пирог, который она испекла для Серёжи, был давно съеден. Но рецепт у неё был в голове — без записи, просто так. Она испечёт ещё.
Когда-нибудь, думала она уже в темноте, всё это станет просто историей — «тот год, когда Серёжа не приехал на день рождения». Не больше. Жизнь умеет переводить острое в тупое, просто нужно дать ей время. Людмила это знала по опыту: было всякое, и за каждым «всяким» наступало что-то следующее, и то, что казалось важным — переставало, а что казалось незначительным — оказывалось главным.
Пятьдесят пять лет. Она прожила достаточно, чтобы знать: люди не делятся на хороших и плохих. Ирина не плохая. Серёжа не слабый. Просто у всех своя логика, и чужая логика не всегда совпадает с твоей. Это не трагедия. Это просто жизнь рядом с другими людьми.
Она подумала о Никите — внуке, которого почти не знала. Мальчик семи лет с упрямым характером и секцией дзюдо. Любит собак. Серёжа говорит, что похож на Ирину, но смеётся так же, как смеялся её отец — Людмила видела это на фотографиях. Вот так и передаётся что-то от человека к человеку, через два поколения, без ведома самого человека.
Надо будет познакомиться с ним поближе, решила Людмила. Пусть приедут летом. Или она съездит. Тюмень — не так далеко, не другая страна.
Она закрыла глаза.
За окном был последний день февраля, тихий и холодный. Завтра придёт март.