Я стояла у окна с кружкой чая, который уже давно остыл, и смотрела во двор. Там мальчишки гоняли мяч между лужами, оставшимися после вчерашнего дождя. Один из них поскользнулся, упал, встал и побежал дальше — даже не оглянулся. Я позавидовала этому мальчику. Его простоте.
За спиной у меня шуршал Андрей. Он собирал вещи — свои вещи — складывал в дорожную сумку аккуратно, как всегда. Рубашки свёрнуты валиком, носки запихнуты внутрь друг друга. Он научился так паковать лет пятнадцать назад, когда часто ездил в командировки. Я тогда думала, что это мило. Смотрела на эти свёрнутые рубашки и думала: вот человек, который знает, что делает.
— Валентина Николаевна плохо себя чувствует. Давление скачет, врач сказал — нужен покой и чтобы кто-то рядом был. Ты же понимаешь, — сказал он, не поворачиваясь ко мне. Говорил в сторону открытого шкафа.
Я понимала.
Валентина Николаевна — это его мать. Живёт в Саратове, одна, в двухкомнатной квартире на третьем этаже. Мы ездили к ней раз в год, на Новый год, и каждый раз я везла ей что-нибудь: конфеты, шерстяные носки, банки с вареньем, которое сама же и варила. Она принимала всё молча, ставила на полку и больше не вспоминала. Меня она никогда особо не любила — не скрывала этого, просто была вежлива ровно настолько, чтобы не придраться.
— Когда ты едешь? — спросила я.
— Послезавтра. Утренним поездом.
— Надолго?
— Как получится. — Он наконец обернулся, посмотрел на меня коротко и снова отвернулся. — Может, неделю. Может, больше.
Я кивнула. Отпила чай — он был совсем холодным — и поставила кружку на подоконник.
Мы планировали поехать в Карелию. Давно планировали, ещё с зимы. Я нашла хороший домик у озера, договорилась об аренде, уже смотрела, какие маршруты там есть — можно было на лодке, можно пешком через лес. Андрей говорил, что тоже хочет. Говорил с интонацией живого человека, который правда хочет. Я верила.
— Ира с детьми в порядке? — спросила я вдруг.
Он замер на долю секунды. Потом продолжил складывать.
— При чём здесь Ира?
— Просто спросила.
Ира — это его племянница. Дочь сестры, которой нет уже шесть лет. Живёт в Саратове, рядом с Валентиной Николаевной. Тридцать два года, двое детей, муж работает вахтовым методом. Мы виделись с ней нечасто, но Андрей иногда упоминал её — вскользь, по делу. Мол, Ира звонила, Ира заходила к маме, Ира говорит то-то и то-то.
Я не думала об Ире специально. Просто имя всплыло само.
— Всё с ними нормально, — сказал он. — Ира помогает маме, когда может. Но у неё дети, ей сложно.
— Конечно, — сказала я.
Он закрыл сумку, застегнул молнию, поставил у двери.
— Ужинать будешь? — спросила я.
— Да, попозже. Я сейчас в душ.
Он ушёл в ванную. Я слышала, как зашумела вода.
Я вышла на кухню, достала из холодильника кастрюлю с супом, поставила на плиту. Стояла и смотрела на синий огонь горелки. Думала ни о чём. Или обо всём сразу — это одно и то же.
Телефон лежал на столе. Его телефон — Андрей оставил, когда пошёл в душ. Он всегда так делал: уходил и оставлял телефон. Это было давно заведённым порядком вещей, и я никогда не смотрела в чужой телефон. Считала, что это неправильно. Что доверие — это именно то, что ты не делаешь, а не то, что ты декларируешь.
Но в этот раз телефон лежал экраном вверх, и на нём высветилось сообщение.
Я не хотела читать. Я правда не хотела.
Сообщение было от абонента без имени — просто номер. И там было написано: «Я уже считаю дни. Детей к маме сдам в пятницу, так что всё выходные свободны. Соскучилась».
Я прочитала это один раз. Потом ещё раз, потому что не сразу поняла. Потом телефон погас, и экран стал чёрным.
Суп кипел. Я убавила огонь.
Села на табуретку у стола. Руки положила на колени — не знала, куда их деть иначе.
Детей к маме сдам. Двое детей. Муж на вахте. Выходные свободны.
Я сидела и складывала это в голове, как складывают паззл, когда картинка уже понятна, но ты всё равно продолжаешь, потому что иначе не знаешь, что делать с руками.
Ира. Племянница. Тридцать два года.
Я не почувствовала того, что должна была почувствовать, наверное. Не было острой боли, не было слёз, не было желания войти в ванную и сказать всё прямо сейчас. Было что-то другое — тихое, почти спокойное, как когда долго ждёшь поезда на пустой платформе и наконец видишь свет в конце туннеля. Не радость. Просто конец ожидания.
Я встала. Помешала суп. Нарезала хлеб.
Когда Андрей вышел из ванной, полотенце на плечах, свежий и розовый, я разлила суп по тарелкам.
— Готово, — сказала я.
Мы ели. Он рассказывал что-то про маму — про давление, про таблетки, которые она не пьёт регулярно, потому что забывает. Я слушала. Кивала. Говорила «да» и «конечно» в нужных местах.
Ночью я долго не спала. Лежала на своём краю кровати и смотрела в потолок. Андрей спал ровно, дышал тихо. Он всегда засыпал быстро — это была его особенность, которую я раньше считала достоинством. Человек с чистой совестью засыпает легко.
Я думала о Карелии. О домике у озера, который мы так и не увидим. О том, что я уже представляла утренний туман над водой, запах сосен, тишину — настоящую тишину, не городскую. Думала и понимала, что, наверное, никогда этого не было — не было этих планов по-настоящему. Был только разговор, слова, которые удобно произносить за ужином, когда хочется казаться нормальной парой.
На следующий день я позвонила сестре.
Галя живёт в Перми, у неё трое детей и маленький дом с огородом. Мы созваниваемся раз в две недели — по воскресеньям, обычно вечером. В этот раз я позвонила в понедельник, в час дня.
— Что случилось? — спросила она сразу. Голос у неё такой — сразу слышит, когда что-то не так.
— Ничего, — сказала я. — Просто соскучилась.
Она помолчала секунду.
— Ната. Что случилось.
Я не плакала. Просто рассказала — ровно, как перечисляют список покупок. Сообщение. Ира. Саратов. Выходные.
Галя слушала молча. Потом сказала:
— Ты что будешь делать?
— Не знаю ещё.
— Хочешь — приезжай.
— Посмотрим.
Мы поговорили ещё немного, ни о чём — про её картошку, которая хорошо взошла, про младшего, который не хочет есть кашу. Мне стало чуть легче. Не потому что что-то решилось, а просто потому что есть люди, которые берут трубку в понедельник в час дня.
Андрей уехал послезавтра, как и сказал. Утренним поездом. Я отвезла его на вокзал — он предложил такси, но я сказала, что отвезу сама. Не знаю зачем. Может быть, хотела посмотреть на него перед тем, как он уйдёт. Запомнить что-то.
На перроне он обнял меня — крепко, по-настоящему, как будто ничего не было.
— Береги себя, — сказал он. — Я позвоню, как доеду.
— Хорошо, — сказала я.
Поезд тронулся. Я стояла и смотрела, как красный хвост вагона исчезает за поворотом. Потом пошла к машине.
Ехала домой по пустому утреннему городу. Включила радио — там пела какая-то женщина про любовь, я не расслышала слов. Выключила. Ехала в тишине.
Дома была тишина другого рода — квартира без Андрея звучала иначе. Не плохо. Просто иначе.
Я сварила кофе. Села у окна — там, где всегда. Двор был пустой, мальчишки ещё не вышли. Утро, воскресенье, все спят.
Я достала телефон и открыла бронирование домика в Карелии. Договор на аренду, контакты хозяев. Прочитала снова — описание: две комнаты, веранда, лодка в пользование, рыбалка, тишина, сосны.
Подумала немного.
Набрала номер хозяев.
— Добрый день, — сказала женщина на том конце. — Слушаю вас.
— Здравствуйте. Я звонила раньше, бронировала домик на июль. Хотела уточнить — у вас остаётся место на те же даты, если нас будет не двое, а один человек?
— Конечно, — сказала женщина. — Цена та же. Приезжайте.
— Спасибо, — сказала я. — Я приеду.
Положила телефон на подоконник. Взяла кружку кофе двумя руками. За окном во дворе появился голубь, потоптался по луже, улетел.
Я не знала ещё, что будет дальше. Не знала, когда Андрей вернётся и что я ему скажу. Не знала, как разговор этот пройдёт, где я буду жить через год и что вообще из всего этого выйдет.
Но в Карелию я поеду. Это я знала точно.
***
Он позвонил вечером, как обещал. Сказал, что доехал, что мама чувствует себя лучше, что погода в Саратове хорошая.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально, — сказала я. — Всё хорошо.
— Скучаешь?
Я подумала секунду.
— Занимаюсь делами, — сказала я.
Он засмеялся — коротко, привычно.
— Молодец. Ну, пока. Завтра позвоню.
— Пока.
Я убрала телефон и пошла на кухню готовить ужин. Только на одного — это было быстро, просто, почти приятно. Открыла холодильник, посмотрела, что есть. Яйца, сыр, помидоры. Яичница с сыром — пять минут, и всё.
Пока жарилось, я открыла ноутбук и стала смотреть, что нужно взять в Карелию. Непромокаемая куртка — есть. Резиновые сапоги — нет, надо купить. Термос — есть, давно стоит в шкафу. Хороший фонарик — надо поискать.
Записывала в блокнот. Список вещей. Первый список за долгое время, который был только моим.
***
Следующие дни прошли тихо. Андрей звонил утром и вечером — коротко, по делу. Как мама, как я, что нового. Я отвечала ровно. Не спрашивала лишнего — не потому что боялась, а потому что уже знала главное, а остальное было неважно.
На работе я ни с кем не говорила об этом. Коллеги здоровались, угощали печеньем, жаловались на жару — я отвечала, улыбалась, делала своё. В обед выходила на улицу и сидела на скамейке в сквере, ела бутерброд, смотрела на прохожих.
В четверг позвонила Галя.
— Ну как ты?
— Нормально.
— Не нормально, а как.
— Собираю вещи в Карелию. Еду одна.
Пауза.
— Молодец, — сказала Галя. — Серьёзно. Молодец.
— Посмотрим.
— Ты ему скажешь?
— Скажу. Когда вернётся.
— А если он сам не скажет?
— Скажу всё равно. Но не сейчас.
Галя помолчала. Потом сказала:
— Знаешь, я думала о тебе эти дни. Ты всегда такая была — всё держишь внутри, всё сама. Это сложно.
— Это привычка, — сказала я.
— Я знаю. Но ты приезжай потом. После Карелии. Просто так, без повода.
— Приеду, — сказала я.
И я знала, что приеду. Это тоже было точно.
***
В субботу утром я стояла на перроне с рюкзаком и маленькой сумкой. Резиновые сапоги купила — хорошие, болотного цвета, неожиданно понравились. Термос наполнила чаем прямо перед выходом.
Поезд пришёл вовремя. Я нашла своё место, закинула рюкзак на полку, села у окна.
Напротив устраивалась пожилая женщина с большой клетчатой сумкой. Достала оттуда яблоко, потом журнал, потом очки в футляре. Делала всё неспешно, с достоинством. Поймала мой взгляд, кивнула. Я кивнула в ответ.
Поезд тронулся.
За окном поплыл вокзал, потом городские крыши, потом стали появляться деревья — сначала редкие, потом всё гуще. Небо было серым, но не тёмным — тем особенным серым, за которым угадывается что-то светлое.
Я достала термос, налила чай в крышку. Чай был горячий, с чабрецом — я положила его специально, купила в аптеке ещё на прошлой неделе.
Пила маленькими глотками. Смотрела в окно на мелькающий лес.
Не думала об Андрее. Не думала об Ире, о Саратове, о разговоре, который ещё будет. Думала о лодке. О том, как рано встану и выйду на воду, когда туман ещё не поднялся. О том, что возьму с собой термос и буду сидеть посередине озера, в тишине, одна.
Я давно не была одна вот так — по-настоящему одна, без тревоги об этом. Одна и никому ничего не должна прямо сейчас.
Женщина напротив зашуршала журналом. Где-то в конце вагона засмеялся ребёнок.
Поезд шёл на север.
Я долила чай и снова посмотрела в окно.
Лес был густым, тёмно-зелёным. Местами сквозь деревья проглядывала вода — не озеро ещё, просто болотце, лужа, ручей. Но уже что-то настоящее, нездешнее.
Через две недели я вернусь. Зайду в квартиру — может быть, Андрей уже будет дома, может быть, нет. Снимет рюкзак, спросит, как съездила. И я скажу ему всё. Спокойно, без крика — просто слова, каждое на своём месте.
Но это будет потом.
А пока — лес, туман, и чай, который ещё горячий.
И озеро, которое ждёт.
***
Хозяйку звали Людмила Петровна. Она встретила меня на станции — невысокая, крепкая женщина лет шестидесяти, в резиновых сапогах и куртке-штормовке. Сказала: «Вы Наташа? Садитесь», — и повезла на стареньком уазике по грунтовке через лес.
Дорога заняла минут двадцать. Всё это время Людмила Петровна молчала, только один раз сказала, что дождь был три дня, но сейчас погода встаёт. Я смотрела в окно на мокрые деревья и думала, что не помню, когда последний раз ехала вот так — в тишине, с незнакомым человеком, и это было хорошо.
Домик оказался именно таким, каким я его представляла. Небольшой, деревянный, с верандой, выходящей прямо к воде. Озеро было серое, спокойное, дальний берег едва угадывался в дымке.
— Дрова в сарае, — сказала Людмила Петровна. — Плита газовая, баллон полный, должно хватить. Лодка вон там, привязана. Вёсла внутри сарая. Если что — телефон у меня есть, я в деревне, пятнадцать минут пешком.
— Спасибо, — сказала я.
Она посмотрела на меня — внимательно, без лишнего.
— Одна приехали?
— Одна.
Она кивнула, как будто это был нормальный ответ — а он и был нормальный.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Здесь хорошо одной. Тихо.
Уехала. Я стояла на веранде с рюкзаком у ног и смотрела на озеро.
Тихо — это было неточное слово. Не тихо, а иначе. Были звуки: птицы, вода, ветер в соснах. Но они были другими, чем городские. Не заглушали мысли — давали им место.
Я зашла внутрь. Две комнаты: в одной стол, диван, печь — маленькая, изразцовая, холодная. В другой кровать под байковым одеялом, окно в сад. Пахло деревом и чем-то смолистым.
Разобрала вещи. Поставила термос на стол. Легла на кровать прямо в одежде — просто так, на пять минут — и уснула раньше, чем успела это заметить.
***
Проснулась в четыре утра.
За окном было светло — северное лето, белые ночи, солнце почти не уходило. Я полежала немного, слушая тишину, потом встала, надела куртку и вышла на веранду.
Озеро было неподвижным. Туман стоял низко над водой — белый, плотный, как вата. Деревья на том берегу торчали из него, как обломки чего-то большого.
Я пошла в сарай. Вёсла стояли в углу — старые, с потрескавшимися рукоятками. Вынесла их к лодке, привязанной у мостков. Лодка была маленькая, металлическая, с облупившейся синей краской на бортах. Я отвязала её, положила вёсла, залезла — неловко, зачерпнув сапогом немного воды. Села.
Оттолкнулась от мостков.
Вёсла входили в воду бесшумно — я старалась грести тихо, хотя будить было некого. Лодка шла медленно, туман расступался и снова смыкался за кормой.
Я заплыла метров на пятьдесят от берега и остановила вёсла. Просто сидела.
Не думала.
Не в том смысле, что старалась не думать — просто голова была пустой, чисто, как вымытый стакан. Может быть, это и называется покоем. Я не была в этом уверена — покой для меня всегда был чем-то теоретическим, как страна, о которой много читала, но ни разу не бывала.
Над водой что-то всплеснуло — рыба, должно быть. Круги пошли по поверхности, разошлись и пропали.
Я достала термос. Налила чай. Пила маленькими глотками, смотрела, как туман начинает редеть — медленно, с краёв, там, где уже пробивалось что-то похожее на солнце.
Думала об Андрее — не так, как думала всё это время. Без боли и без злости. Просто думала: двадцать три года. Двадцать три года рядом с человеком. Это много. Это целая жизнь внутри жизни. И она была — была по-настоящему, не придуманно. Были хорошие вещи: первая квартира, которую мы снимали вместе и в которой протекал потолок, и мы смеялись над этим; поездка в Питер, куда я первый раз в жизни поехала на поезде; его рука на моём плече, когда умерла мама. Это всё было.
И Ира тоже есть. И то, что он врал, тоже есть.
Два этих факта жили рядом, не уничтожая друг друга. Это было странно, но, наверное, правдиво.
Лодку чуть покачивало. Туман почти растаял. Берег проступил чётко — сосны, мостки, домик с верандой.
Я взяла вёсла и поплыла обратно.
***
Неделя прошла по-своему. Я вставала рано, выходила на воду, потом возвращалась, делала что-нибудь простое — варила кашу, читала, ходила в лес. Людмила Петровна заехала на третий день, привезла банку молока и спросила, всё ли хорошо. Я сказала — да, спасибо. Она кивнула и уехала.
Телефон я почти не смотрела. Андрей присылал сообщения — «как ты», «всё нормально», «мама немного лучше». Я отвечала коротко. «Хорошо». «Рада». «Береги себя».
Он не спрашивал про Карелию — может быть, думал, что я дома. Может быть, не думал вообще. Я не стала объяснять.
На пятый день выглянуло настоящее солнце. Не бледное, не сквозь облака, а настоящее — горячее, летнее. Я вытащила стул на мостки и сидела там почти до полудня, закрыв глаза, подставив лицо. Слышала воду под мостками, птиц, далёкий стук дятла.
Думала о том, что скажу Андрею.
Не репетировала слова — просто понимала, что они будут. Что есть вещи, которые нельзя сделать вид, что не знаешь. Не потому что кто-то должен быть наказан или унижен — а просто потому что жить внутри лжи тяжелее, чем снаружи. Я знала это давно, но всегда откладывала — до лучшего момента, до удобного случая. Момент пришёл сам.
Может быть, он скажет, что это случайность, что это ничего не значит. Может быть, будет молчать. Может быть, сам начнёт говорить — иногда люди говорят сами, когда чувствуют, что время пришло.
Я не знала, чего хочу от этого разговора. Не знала, хочу ли остаться или уйти, можно ли что-то починить или уже нет. Это было честно — не знать. Наверное, узнаю, когда будет сам разговор.
***
В последний вечер я снова вышла на воду.
Солнце садилось — медленно, нехотя, красило небо розовым и оранжевым. Озеро отражало его, как зеркало. Я сидела посередине и смотрела, как меняются цвета — каждую минуту чуть иначе.
Вспомнила, как в детстве отец брал меня на рыбалку. Мне было лет восемь, наверное. Мы сидели с удочками и молчали — он говорил, что рыба не любит шума. Я так и не поймала ничего ни разу, но это не было важно. Важно было вот это: лодка, вода, отец рядом, тишина.
Он умер двенадцать лет назад. Я редко о нём думала — не потому что не любила, а потому что было больно, и я научилась обходить это место в памяти. Сейчас думала — и не было больно. Было тепло.
Может быть, это и есть то, что происходит, когда разрешаешь себе побыть в тишине. Что-то приходит обратно — не чтобы ранить, а просто чтобы быть.
Солнце коснулось горизонта. Вода стала золотой.
Я сидела до темноты.
***
Утром Людмила Петровна отвезла меня на станцию. Мы ехали молча. На прощание она пожала мне руку — крепко, по-деловому.
— Приезжайте ещё, — сказала она.
— Приеду, — сказала я.
Поезд пришёл по расписанию. Я нашла место, поставила рюкзак, села у окна. За окном была деревянная платформа, три берёзы, синий почтовый ящик на столбе.
Поезд тронулся.
Я достала телефон и написала Андрею: «Еду домой. Нам нужно поговорить».
Он ответил быстро: «Что-то случилось?»
Я подумала. Написала: «Случилось. Но всё хорошо. Приедешь — поговорим».
Убрала телефон.
Закрыла глаза. Под колёсами стучало ровно, размеренно. Рюкзак стоял на полке — лёгкий, почти пустой: за неделю я ничего не купила, только съела всё, что привезла с собой.
Через окно грело солнце.
Я ехала домой.
Не знала, что там будет. Но знала, что скажу правду — спокойно, без надрыва. И что бы ни случилось потом — квартира, которую придётся делить или не делить, разговоры с юристами или без них, новая жизнь или старая на новых условиях — это уже будет моё. Честное. Выбранное.
Соседка напротив достала книгу. Проводник прошёл по вагону, позвякивая стаканами.
За окном летел лес — сосны, берёзы, редкие просветы, в которых блестела вода.
Я смотрела на лес и думала, что хочу вернуться. Не к Андрею — к озеру. К туману, к лодке, к рассвету в четыре утра, когда весь мир тихий и твой.
Вернусь. Когда-нибудь вернусь обязательно.
А пока — поезд, дорога, и всё, что впереди.
***
В Екатеринбург приехала вечером.
Город встретил жарой — после карельской прохлады было непривычно, почти неприятно. На перроне пахло раскалённым асфальтом и пирожками из привокзального ларька. Люди толкались, спешили, говорили в телефоны на ходу.
Я стояла с рюкзаком и смотрела на всё это — как будто чуть со стороны. Не отстранённо, не холодно — просто с расстоянием в одну карельскую неделю.
Поймала такси. Водитель спросил, откуда еду. Я сказала — из Карелии. Он сказал: «О, там хорошо». Я сказала: «Да». На этом разговор кончился, и мы ехали молча через город.
Дома всё было так, как я оставила. Тапки у порога, кружка на подоконнике, записка на холодильнике — я сама себе оставила, написала перед отъездом: «Купить хлеб». Купила — достала из рюкзака буханку, которую взяла в дорогу и не доела.
Андрей был дома.
Он сидел на кухне с телефоном, когда я вошла. Поднял голову, встал — быстро, как будто ждал.
— Приехала, — сказал он.
— Приехала, — сказала я.
Мы стояли в коридоре, и было что-то странное в этом — два знакомых человека, двадцать три года вместе, стоят в собственном коридоре и не знают, как начать.
— Чаю хочешь? — спросил он.
— Хочу.
Мы пошли на кухню. Он поставил чайник — молча. Я сняла куртку, повесила на спинку стула. Достала из рюкзака банку с черничным вареньем, которое купила у Людмилы Петровны перед отъездом.
— Вот, — сказала я. — Привезла.
Он взял банку, посмотрел.
— Варенье?
— Черника. Хозяйка сама варит.
— Ты была не дома? — спросил он осторожно.
— В Карелии, — сказала я. — Одна. На той турбазе, которую мы планировали.
Он молчал. Чайник начинал гудеть — тихо ещё, только нагревался.
— Я видела сообщение, — сказала я. — Когда ты был в душе. Я не читала специально, оно само высветилось. Там было про Иру.
Он не ответил сразу. Поставил банку на стол. Взялся за спинку стула.
— Ната...
— Не надо объяснять прямо сейчас, — сказала я. — Мне не нужны объяснения сегодня. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я знаю. И что мне нужно время, чтобы понять, что делать дальше.
Он молчал. Чайник свистнул — я встала, залила кипяток в кружки. Положила пакетики. Поставила перед ним одну кружку, вторую взяла себе.
— Это серьёзно? — спросила я наконец. — С ней?
Пауза была долгой.
— Не знаю, — сказал он.
Это было честно. Наверное.
Я посмотрела на него — на это знакомое лицо, которое знала лучше своего. На руки, которые держали кружку. На то, как он смотрит в стол.
— Я не злюсь, — сказала я. — Сейчас — не злюсь. Может быть, потом буду. Но сейчас просто устала.
— Ната, я...
— Нам надо поговорить, — перебила я его. — Но не сегодня. Дай мне пару дней. Потом — поговорим по-настоящему.
Он кивнул.
Мы пили чай в тишине. За окном темнело — поздний летний вечер, небо из синего переходило в тёмно-синее, потом в почти чёрное. Зажглись фонари во дворе.
Я смотрела на фонарь через окно и думала о том, что утром встану рано — привычка уже выработалась за неделю. Схожу в магазин. Куплю что-нибудь нормальное — не дорожное, а домашнее. Сварю суп, может быть.
А потом — будет разговор. Долгий, трудный, нужный.
И будет то, что после него. Что бы это ни было.
— Ложусь спать, — сказала я. — Устала с дороги.
— Да, — сказал он. — Конечно.
Я встала, убрала кружку в раковину, вышла из кухни.
В комнате открыла окно — хотелось воздуха. Достала из рюкзака последнее, что привезла: маленький камушек с озёрного берега, серый, гладкий, почти круглый. Нашла его в последнее утро, когда шла к лодке. Положила в карман просто так — чтобы было что-то оттуда.
Положила его на тумбочку рядом с кроватью.
Легла. Закрыла глаза.
Слышала, как Андрей ходит по кухне — тихо, осторожно. Как шумит в трубах вода. Как за окном гудит далёкий город.
Засыпала я медленно — но без тревоги. Просто уходила куда-то спокойно, как лодка, которую отпустили от мостков.
И последнее, что подумала перед сном: озеро было хорошим.
Она вернётся туда.
***
Утром она встала в пять.
Прошла на кухню, поставила чайник. Пока кипел — стояла у окна. Двор был пустым, только дворник ехал на электрокаре вдоль дорожки, метёл листья в кучу. Листья не слушались — ветер разносил их обратно.
Налила чай. Села.
На столе стояла банка с черничным вареньем. Она открыла её, намазала на кусок хлеба. Съела медленно, не торопясь.
Всё будет. Разговор будет, решение будет, что-то новое будет.
Но сейчас — раннее утро, тихая кухня, варенье, которое пахнет летом.
Этого пока достаточно.