Государственный исторический музей и Государственный музей-заповедник Л. Н. Толстого продолжают совместный проект на платформе Дзен, посвященный великому роману великого писателя и памятникам войны 1812 года, дошедшим до наших дней.
Кутузов, Багратион, Наполеон — имена, которые, кажется, в представлении не нуждаются. Со школьных лет мы слышим эти фамилии, помним парадные портреты из учебников истории, в случае с Наполеоном еще и забавные карикатуры. Все учились писать сочинения по «Войне и миру», в которых нужно было сравнивать полководцев. Но не путаем ли невольно мы вымысел с реальностью — были ли эти люди именно такими, какими описал их Толстой? Разбираемся, что случилось с генералами, когда они стали героями романа, и насколько не слукавил Лев Николаевич.
Михаил Илларионович Кутузов
К 1812 году Михаилу Илларионовичу было уже за 60. Пожилой, умудренный опытом генерал зачастую воспринимается нами — и описывается некоторыми его современниками — «как старик, одноглазый, толстый, уродливый...». В книге мы часто видим Кутузова в минуту усталости:
«в расстегнутом мундире, из которого, как бы освободившись, выплыла на воротник его жирная шея, сидел в вольтеровском кресле, положив симметрично пухлые старческие руки на подлокотники и почти спал».
У него «пухлое лицо» с «орлиным носом», «обезображенное шрамом», но «при этом «ласковый, насмешливый» взгляд.
Однако для понимания исторического контекста нужно подчеркнуть, что к моменту Отечественной войны Кутузов был фигурой поистине легендарной.
Его карьера к тому моменту длилась уже несколько десятилетий. Уже после Семилетней войны молодой командир роты, будущий ученик легендарного Суворова, блестяще проявлял себя:
«Почти все время он находился среди подчиненных, обучал их ружейным приемам, строю, разъяснял основные требования уставов, водил в «атаку» и в любое время суток совершал стремительные марши. Солдаты уважали молодого командира за его энергию, разносторонние и глубокие знания, за то, что он не только строго требовал исполнения служебного долга, но и внимательно относился к ним, заботился об их быте и нуждах».
В 1772 году М. И. Кутузов был переведен в Крымскую армию. В самом конце войны командовал батальоном в отряде генерала В. П. Мусина-Пушкина, который вел боевые действия в южной части Крыма. Сражался против высадившегося у Алушты и закрепившегося у деревни Шумы турецкого десанта. Во время жаркого боя, вырвавшись вперед, Кутузов с развернутым знаменем в руках повел свой батальон в атаку.
Вдохновленные мужеством своего командира, солдаты штурмом взяли укрепления противника и, преследуя турок, ворвались в деревню Шумы — ныне она носит имя Кутузовка. По отзыву главнокомандующего Крымской армией генерал-аншефа В. М. Долгорукова,
«подполковник Голенищев-Кутузов, приведший гренадерский свой батальон, на новых и молодых людей состоящий, до такого совершенства, что в деле с неприятелем превосходил оный старых солдать».
Во время атаки Кутузов был тяжело ранен: пуля ударила ему в левый висок и вылетела у правого глаза. Как сказано в рапорте Долгорукова, «сей штаб-офицер получил рану пулею, которая, ударивши его между глазу и виска, вышла на пролет в том же месте на другой стороне лица»!. Невероятно, но спустя 14 лет он снова получит такое же ранение в голову, а в 1805 году — еще одно в щеку. Именно последствия этих ран советские кинематографисты будут закрывать повязкой.
Врачи считали рану смертельной. Но Кутузов выжил и удостоился личного знакомства с Екатериной Великой, а также слов государыни «надобно его беречь, он у меня великим генералом будет».
Но вернемся в 1812 год. Облик главнокомандующего и силу его влияния на дух русской армии раскрывают стихи Василия Андреевича Жуковского:
«Хвала тебе, наш бодрый вождь,
Герой под сединами!
Как юный ратник, вихрь, и дождь,
И труд он делит с нами.
О сколь с израненным челом
Пред строем он прекрасен!
И сколь он хладен пред врагом
И сколь врагу ужасен!»
Лев Николаевич намеренно противопоставляет Кутузова и Бонапарта. У писателя на судьбоносном совете в Филях Михаил Илларионович засыпает:
«Ежели первое время члены совета думали, что Кутузов притворялся спящим, то звуки, которые он издавал носом во время последующего чтения, доказывали, что в эту минуту для главнокомандующего дело шло о гораздо важнейшем, чем о желании выказать своё презрение к диспозиции или к чему бы то ни было: дело шло для него о неудержимом удовлетворении человеческой потребности — сна. Он действительно спал».
Толстой превращает физический недуг в знак высшей, «народной» мудрости. Его Кутузов не суетится и понимает, что исход битвы решает не полководец:
«Долголетним военным опытом он знал и старческим умом понимал, что руководить сотнями тысяч человек, борющихся со смертью, нельзя одному человеку, и знал, что решают участь сраженья не распоряжения главнокомандующего, не место, на котором стоят войска, не количество пушек и убитых людей, а та неуловимая сила, называемая духом войска, и он следил за этой силой и руководил ею, насколько это было в его власти».
Толстой не приукрашивает внешность Кутузова, не прячет его недостатки, но в его восприятии они становятся символами смиренного величия, которое выше суетной героики. Он подчеркивает, что добро не обязано иметь харизматичный образ, чтобы быть таковым.
Так харизматичный моложавый и красивый Бонапарт символизирует силы зла, тогда как спокойный, опытный, пусть и не молодой Кутузов — добро, правду и Отечество.
Наполеон Бонапарт
Многие современники, среди которых было немало и тех, кто не любил императора, писали о внешней привлекательности Наполеона и его природном магнетизме. Мадам де Рюмеза описывала его так: «Бонапарт — небольшого роста, не очень строен, туловище его слишком длинно. Волосы темно-каштановые, глаза серо-голубые; цвет лица... белый, матовый... Черты его прекрасны, напоминают античные медали».
Воспоминания камердинера Маршана весьма утрированы, но информативны:
«В юности он был весьма изящен, с бледно-жёлтым продолговатым лицом и глубоко посаженными глазами. Красивая голова, которую мы знали, когда он был консулом, венчала его великолепную стать. Полнота, которую он приобрел с тех пор, придала его красивой голове императорское величие, округлила щёки, сделала цвет кожи более белым и отметила выражение лица знаками экспрессии и гениальности, присущими дошедшим до нас скульптурным шедеврам античного мира».
Лев Николаевич в романе рисует карикатуру на императора, исключая даже намек на изящество: «потолстевшая, короткая фигура с широкими толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью». У него «круглый живот», «жирные ляжки коротких ног», обтянутые белой тканью, «белая пухлая шея». Даже радуется Наполеон «деланно»:
«...на лице его было сияние самодовольстве и счастия».
Для Толстого это скорее не описание внешности, а развенчание сущности императора, взявшего на себя непосильную роль — тягаться в величии с историей. Каждый его жест — игра, в романе он самодовольно замечает: «дрожание моей левой икры есть великий признак». Лев Николаевич говорит о Наполеоне не столько иронично, сколько саркастически. Окончательное разоблачение, однако, происходит не в авторском описании, а в мыслях князя Андрея: «Наполеон представлялся ему маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем высоким, бесконечным небом». И уже после этого неумолим писательский голос:
«И никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины... Он не мог отречься от своих поступков... и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого».
Петр Иванович Багратион
Генерал Ланжерон однажды высказался о браке Багратиона с графиней Екатериной Скавронской так:
«Эта богатая и блестящая пара не подходила к нему. Багратион был солдатом, имел такой же тон, манеры и был ужасно уродлив».
В светских салонах его грубоватость и неумение себя вести часто становились поводом для пересудов. Писатель не замалчивает и эту суровость, но, как и в случае с Кутузовым, обращает ее благородным достоинством. В романе это «невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек». У него «крепкое карее лицо» с
«полузакрытыми, мутными, будто невыспавшимися глазами», но при этом в нем есть нечто «наивно-праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение».
В бою же его лицо преображается, и мы видим «круглые, твердые, ястребиные глаза». Толстой отчасти идеализирует Багратиона, не скрывает свою к нему симпатию. В Шенграбенском сражении Багратион будто ничего не приказывает:
«он только делал вид, что все, что делалось, делалось по его намерениям».
Но одного его присутствия достаточно, чтобы внушить солдатам бодрость духа. Даже перед решающей атакой он лишен героической позы:
«С тем выражением человека, который готов, разбежавшись, броситься в воду, он взял в свои руки шпагу и побежал вперед».
Писатель намеренно перерабатывает исторический материал, превращая реальных людей в философские символы. Кутузов из «толстого одноглазого старика» становится воплощением народной мудрости, Наполеон из «античной медали» — карикатурой на властолюбие, а Багратион из «ужасно уродливого» солдата — идеалом чистого воинского служения.
Однако трансформация образов на этом не закончилась. В XX веке родился миф, который не встречается ни в мемуарах, ни в «Войне и мире» — это черная повязка на глазу у Кутузова. Строго говоря, русские генералы не скрывали своих ранений. И даже Михаил Илларионович, получивший три ранения в голову — и два, как считалось, несовместимых с жизнью, — никогда не носил повязку на глазу. И задал задачку кинематографистам: как подчеркнуть героическое прошлое великого полководца, но при этом не показывать на экране физические недостатки? Да и пластический грим тех времен был далек от современных технологий.
Так родилась знаменитая черная повязка. Но это вымысел, хорошо работающий в кино, и заслоняющий для потомков действительный облик Голенищева-Кутузова.
А вот Лев Толстой был убежден, что истина рождается лишь в наложении точек зрения, лишь в созвучии голосов, приближающих к сложной и неисчерпаемой правде.