Тоня Макарова и Олеся Люблина готовились к экзаменам так, как это умеют делать только студенты на последнем курсе: с ужасом в глазах и полным отсутствием реальных действий. За две недели до начала сессии Тоня позвонила подруге и предложила гениальный план:
— Уедем к твоей бабушке на дачу. Свежий воздух, тишина, никто не отвлекает. За неделю выучим всё.
Олеся засомневалась лишь на секунду.
— Бабушка странная, — сказала она. — Но дача у неё правда хорошая. И электричество есть.
— Тогда решено.
Ранним утром они сели в электричку и отправились в путешествие по подмосковью. За окном вагона мелькали бетонные многоэтажки, сменяющиеся берёзовыми рощами, потом потянулись поля, потом снова лес. Через час с лишним они вышли на станции с названием «Лесная», который состоял из одной платформы, ржавого навеса и таблички, съеденной временем.
Бабушка Олеси — Надежда Петровна — встретила их на станции, до которой шла пешком. Это была крепкая женщина лет семидесяти с живыми глазами и громким голосом, которому позавидовал бы батальонный командир.
— Девки! — закричала она, широко размахивая руками. — А я уж думала, вы заблудитесь! Олеська, ты бабушке-то — сто лет не звонила!
Олеся неловко обнялась, Тоня вежливо поздоровалась. По дороге до дома Надежда Петровна пояснила:
— У меня для вас историй полно. Я в молодости в библиотеке работала, старые подшивки газет перебирала. Таких дел поначиталась — мама не горюй.
Дачный посёлок располагался в тридцати километрах от МКАД, но казалось, что до Москвы не меньше трёхсот. Дома здесь стояли редко, между ними чернели густые ельники. Бабушкин дом — аккуратный, из тёмного бруса, с резными наличниками — прятался в глубине участка, заросшего яблонями.
Внутри пахло старым деревом и пирогами. На окнах висели плотные шторы: тяжёлые, бархатные, бордового цвета с выцветшими золотыми кистями.
— Какие красивые, — сказала Тоня, проводя рукой по ткани.
Надежда Петровна мгновенно стало серьёзной.
— Это не для красоты. Это — защита.
Тоня хотела спросить — от чего, но бабушка уже отвернулась к плите.
День прошёл отлично. Девушки распаковали вещи, погуляли по посёлку (где из двадцати пяти домов обитаемыми казались только семнадцать), поели бабушкиных пирогов с капустой и даже заставили себя открыть конспекты. К вечеру Тоня чувствовала себя почти счастливой: тишина, птички, никакого городского шума.
Но как только солнце коснулось верхушек елей, Надежда Петровна стала другой. Она заперла входную дверь на тяжёлый крючок, проверила окна в кухне и гостиной, а потом подошла к девушкам в комнате, которую они заняли вдвоём.
— Слушайте меня внимательно, — сказала она негромко. — На ночь шторы задёргиваете плотно, чтобы ни одной щёлочки не осталось. Поняли?
— Да, бабуль, — кивнула Олеся. — Ты каждый раз говоришь одно и то же.
Надежда Петровна строго посмотрела на внучку.
— Каждый раз — потому что есть причина. И ни в коем случае, слышите? Ни в коем случае не выглядывайте ночью в окно. Даже если вам покажется, что там кто-то есть. Даже если этот кто-то будет звать вас по имени. Даже если вам покажется, что в доме пожар. Не открывайте шторы. Не смотрите.
— А что там? — шутливо спросила Тоня.
Бабушка помолчала.
— Там то, что хочет войти. А занавески — последняя преграда.
Она вышла. Девушки переглянулись. Олеся пожала плечами:
— Она у меня всегда такой была. Фольклор собирала в молодости, вот и набралась. Говорит, в этих краях раньше чертовщина творилась.
— Всё с вами, бабушками, ясно, — усмехнулась Тоня. — Ладно, будем задёргивать. Не сложно.
Первые три ночи прошли спокойно. Девушки послушно закрывали шторы, смотрели по ноутбуку сериалы, зубрили билеты. Бабушка ложилась рано, и в доме воцарялась тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков за стеной.
На четвёртую ночь Тоня проснулась от того, что захотела пить. Часы на телефоне показывали половину второго. В комнате было душно — они забыли открыть форточку. Тоня села на кровати, прислушиваясь. Олеся спала, свернувшись калачиком.
А потом за окном кто-то прошёл.
Не спеша, мерно. Тяжёлый шаг, шуршание по гравию, потом пауза. И снова шаг.
Тоня замерла. Посёлок — это вам не Москва, в два часа ночи никто не гуляет. Тем более по участку. Она подумала — не сосед ли? Но у соседа, дяди Миши, была больная нога, он ходил волоком. А эти шаги были уверенными, размеренными.
Шуршание прекратилось прямо за окном.
Тоня смотрела на штору. Бордовый бархат висел неподвижно, золотые кисти застыли. Под ткань ничего не проступало — плотная, старая, добротная ткань. За ней могло быть что угодно.
— Олесь, — шепнула Тоня. — Проснись.
Олеся не проснулась. А за окном раздался звук, от которого у Тони сердце ухнуло в пятки.
Кто-то тихонько, осторожно постучал в стекло. Не громко, не настойчиво. Так стучат, когда знают, что ты дома, но не хотят тебя будить громко.
Тоня натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Она вспомнила бабушкин наказ. Не открывать шторы. Не выглядывать. Не смотреть.
Стук повторился. А потом — тишина.
Тоня не знала, когда уснула. Проснулась она от солнечного света, пробивавшегося сквозь щель между шторой и стеной. Олеся уже сидела за столом, жуя бутерброд.
— Ты чего бледная? — спросила подруга.
Тоня рассказала. Олеся нахмурилась.
— Мне ничего не снилось. Может это был дядь Мишин кот? Он по ночам шастает.
— Кот не ходит на двух ногах.
— А ты откуда знаешь, что на двух?
Тоня не нашлась, что ответить. За завтраком она спросила у Надежды Петровны:
— А у вас воры не лазают по ночам?
Бабушка нарезала хлеб и ответила не сразу.
— Воры — нет. А вот всякое другое — бывает. К утру сами уходят, если не смотреть. Главное — правила соблюдать.
Пятую ночь девушки готовились к экзамену по философии. Зубрили Канта и Гегеля до полуночи, пока у Олеси не начали слипаться глаза. Тоня тоже устала, но сон не шёл. Она ворочалась, смотрела в потолок, считала про себя.
За окном снова послышались шаги.
На этот раз не один человек. Много. Топот, шарканье, какой-то сдавленный говор — слов не разобрать, но интонации странные, нечеловеческие. Тоня села на кровати, вжавшись в спинку. Олеся спала — на этот раз крепко, почти мёртвым сном.
Шаги остановились у окна. Потом кто-то дёрнул раму. Дом старый, ручки хлипкие — если сильно потянуть, откроется.
Рама задребезжала, послышался скрежет — кто-то пытался выдавить стекло. Тоня вскочила, бросилась к двери, вылетела в коридор. Бабушкина комната была закрыта изнутри. Тоня заколотила в дверь кулаками.
— Бабушка! Бабушка, там кто-то!
Дверь открылась мгновенно. Надежда Петровна стояла на пороге в длинной ночной рубашке, с растрёпанными седыми волосами, но глаза у неё были холодные и злые.
— Ты смотрела?
— Нет! Я не открывала шторы!
Бабушка облегчённо выдохнула. Она прошла к окну в коридоре, осторожно отодвинула край тяжёлой шторы, заглянула в щёлку. Тоня стояла за её спиной, не дыша.
— Уже уходят, — сказала бабушка спокойно. — Видишь?
Она чуть шире отодвинула ткань, и Тоня, не удержавшись, заглянула.
За окном была лужайка перед домом, залитая лунным светом. И на этой лужайке не было никого. Только тени от яблонь колыхались на ветру.
— Никого, — прошептала Тоня.
— А ты что хотела увидеть? — усмехнулась бабушка. — Они не показываются, пока шторы закрыты. Им надо, чтобы ты сама открыла. Чтобы ты сама посмотрела.
Она задернула штору обратно, заложила край за крючок.
— Тогда они могут войти. Не через дверь, не через окно — прямо в голову. И всё, прощай, Тонечка.
Они вернулись в комнату. Олеся по-прежнему спала — так крепко, что её не разбудили бы и пушки. Тоня легла, но не сомкнула глаз до утра.
На шестую ночь, предпоследнюю, всё пошло не так.
Тоня проснулась от того, что стало очень холодно. Она открыла глаза — шторы были задёрнуты. В комнате стояла тишина, даже сверчки не стрекотали. Телефон показывал без двадцати три.
Рядом пусто. Олесина кровать была смята, но подруга куда-то исчезла.
Тоня села, свесила ноги. Холод пробирал до костей. Она прошептала:
— Олеся?
Из темноты пришёл ответ. Тонкий, едва слышный голос, который она сначала не узнала.
— Я здесь.
Голос доносился из угла комнаты. Тоня повернула голову. В углу, у стены, стояла Олеся. Но она стояла лицом к углу, как наказанный ребёнок.
— Олесь, ты чего? — Тоня встала. Ноги не слушались.
— Я смотрела, — сказала Олеся. Её голос звучал странно — как будто говорил не человек, а что-то, что умеет только имитировать человеческую речь. — Я выглянула. Ты не смотрела, а я посмотрела.
— Когда? — прошептала Тоня.
— Когда ты спала. Я открыла штору. Совсем чуть-чуть. Увидела маму. Она стояла за окном и звала меня. Мама умерла, Тонь. Три года назад. Но она стояла за окном и улыбалась.
Олеся медленно повернулась.
Её лицо — Тоня не могла сказать, что с ним было не так. Черты остались прежними: тот же нос, те же губы, те же глаза. Но выражение. Оно было не Олесино. Как будто кто-то надел Олесино лицо как маску и не очень хорошо её натянул. Уголки губ смотрели вниз, а глаза — широко открытые, почти без мигания — смотрели сквозь Тоню, в стену за её спиной.
— Они могут войти только если посмотреть, — сказала Олеся чужим, скрипучим голосом. — Я посмотрела. Теперь они могут войти.
За окном раздался звук. Не шаги. Не стук. Звук открываемой рамы.
Тоня закричала. Она бросилась к Олесе — та стояла как каменная, не двигаясь. Тоня схватила её за плечи, встряхнула.
— Олесь! Очнись!
Глаза подруги моргнули — оба раза не одновременно, левый быстрее правого. И уголки губ поползли вверх, складываясь в улыбку — слишком широкую, слишком быструю, растягивающую рот до ушей.
— Не кричи, Тоня, — сказала Олеся-не-Олеся. — Они уже здесь.
В коридоре хлопнула дверь. Тоня выпустила подругу и отступила к окну. Шторы колыхнулись — оттуда, из-за стекла, кто-то нажал на ткань, проступил смутным силуэтом. Пальцы — длинные, неестественно тонкие — оттянули край шторы в сторону.
Тоня смотрела, как между шторой и косяком появляется щель. За ней — чёрная ночь. И в этой черноте что-то двигалось, приближалось, дышало холодом.
Олеся шагнула к ней, всё ещё улыбаясь не своей улыбкой.
— Посмотри, Тоня. Посмотри в окно. Там твоя мама. Там папа. Там все, кто тебя любит. Посмотри — и мы будем вместе.
Тоня закрыла глаза. Она вцепилась пальцами в штору — ту самую, бордовую, с золотыми кистями — и дёрнула её на себя, закрывая эту чёртову щель. Ткань тяжело шлёпнула по стене. Тоня нашарила крючок, закрепила петлю.
— Нет, — сказала она сквозь зубы. — Не дождётесь.
Она повернулась к Олесе. Та стояла, опустив руки, и смотрела в пол. Потом её плечи дрогнули, и она заплакала — по-настоящему, громко, отчаянно.
— Тонь, — всхлипнула она. — Тонь, я дура. Я посмотрела. Я просто захотела увидеть маму...
Тоня обняла её, прижала к себе. Над ухом у неё Олеся шептала:
— Не открывай окно, Тонь. Что бы ни случилось, не открывай.
Они просидели так до утра. За окном всю ночь кто-то ходил, дёргал рамы, царапал стёкла, тихо-тихо смеялся. Иногда голоса становились громче, и тогда Тоня слышала своё имя, произнесённое голосами умерших родственников, школьных учителей, бывшего парня — всех, кого она когда-то знала и любила.
Но она не смотрела.
Утром пришла бабушка. Увидела заплаканную Олесю, мёртвую бледность Тони — и всё поняла.
— Глядела? — спросила она.
Олеся кивнула, не поднимая головы.
Надежда Петровна тяжело вздохнула. Она подошла к шторам, провела по ним рукой — медленно, благоговейно, как священник по иконостасу. Потом повернулась к девушкам.
— Вот что, девочки. Вечером вы уезжаете. Прямо вечером, последней электричкой. А я здесь останусь — мне не привыкать. Но, Олеся, — голос её стал жёстким, — ты теперь знаешь. Открыла штору — впустила взгляд. Впустила взгляд — они тебя запомнили. Теперь они будут тебя искать. Куда бы ты ни поехала, на каких бы окнах ни висели занавески — они будут ждать, когда ты ошибёшься. Когда забудешь задёрнуть. Когда любопытство возьмёт верх.
Олеся заплакала громче.
В электричке они молчали. Тоня смотрела на тёмные окна вагона, в которых отражались их бледные лица. За стеклом проплывали леса, посёлки, платформы с редкими пассажирами.
Олеся сидела, вжавшись в сиденье, и комкала в руках край куртки.
— Тонь, — сказала она на полпути. — А ты веришь, что это правда было?
Тоня не ответила. Она думала о том, что в их комнате в общежитии на окнах висят тонкие занавески из Икеи — почти прозрачные, сквозь них видно всё, как днём, так и ночью.
Она подумала о том, что сегодня ночью ей придётся их чем-то заменить. Или уехать из этой комнаты. Или никогда больше не спать у окна.
— Верю, — сказала она наконец. — А ты?
Олеся подняла на неё глаза. В них стояли слёзы и виделась ещё что — то. То, что появилось сегодня ночью. Та самая улыбка, которую Тоня видела всего секунду.
— А я не знаю, — сказала Олеся. — Я не знаю, где я сейчас. Внутри себя или снаружи.
Она протянула руку и коснулась стекла. За ним, в темноте подмосковного леса, что-то мелькнуло — белое, неясное, похожее на лицо.
И улыбнулось им обоим....
Эта история - художественный вымысел. Все совпадения с реальными персонажами случайны.
#страшныеистории#мистика