Карина ушла от Тараса, когда Егору исполнилось восемь месяцев. Не хлопала дверью, не била посуду, не оставляла гневных записок на зеркале в прихожей. Просто дождалась, пока он в очередной раз вернулся под утро с мутными глазами и запахом пива, выслушала уверения, что «всё, завтра точно устраиваюсь, мне обещали место в охране», собрала две спортивные сумки, посадила ребенка в переноску и уехала на съемную квартиру, которую присмотрела за неделю до этого и оплатила из денег, отложенных на стиральную машину.
Тарас звонил первые дни, кричал в трубку что-то про «не имеешь права» и «ребенок должен жить с отцом», потом звонил реже, и перестал вовсе. А через полгода Карина узнала, что он устроился-таки не в охрану, а в какую-то контору по продаже автозапчастей, но уже успел оттуда уволиться, потому что начальник попался самодур и требовал приходить на работу каждый день, а не по настроению.
Даже свидетельство о рождении Карина получала в одиночку, сидя на жестком пластиковом стуле в коридоре ЗАГСа и заполняя графы дрожащей от недосыпа рукой. В графе «отец» она, не раздумывая ни секунды, поставила прочерк. Тарас сам сказал ей еще до родов: «Не вздумай меня вписывать в свидетельство о рождении. Я не готов быть отцом». Он тогда сидел на кухне в растянутой майке и методично расковыривал вилкой пельмень, не глядя на Карину с огромным животом, и говорил это так буднично, словно обсуждал прогноз погоды на завтра. Карина запомнила эту сцену в мельчайших деталях: пельмень, вилка, обои, майка с дыркой на плече. И когда работница ЗАГСа спросила про отца, она молча черкнула ручкой.
А вот мать Тараса, Римма Андреевна, из жизни Карины не исчезла. Она появилась через три дня после выписки из роддома с пакетами детских вещей, распашонок, ползунков и погремушек, встала на пороге, окинула взглядом пустоватую съемную квартиру и сказала: «Значит так, Карина, сын у меня оболтус, это я и без тебя знаю, но внук за его грехи отвечать не должен. Давай показывай, где у тебя тут можно присесть, и рассказывай, чего не хватает, я завтра же привезу».
И она привезла. Сначала кроватку, почти новую, от каких-то знакомых, у которых ребенок вырос. Потом стульчик для кормления, потом ходунки, потом целый мешок одежды на вырост. Приезжала каждые выходные с сумками, с банками домашнего пюре, которые Карина не просила, но и не отказывалась. У нее катастрофически не хватало времени между подработками, бессонными ночами и попытками хоть немного привести себя в порядок, чтобы не вылететь с удаленной работы, которую она нашла через две недели после родов, потому что денег не было совсем.
Римма Андреевна сидела с Егором, пока Карина моталась по собеседованиям, гуляла с коляской по скверу, распевала ему смешные песенки собственного сочинения про серого волчка и косолапого мишку, и делала это с таким искренним обожанием, что Карина иногда чувствовала укол совести. Она-то сама к концу дня валилась с ног и могла разве что лежать рядом с ребенком, бормоча колыбельную заплетающимся от усталости языком, а бабушка, которой было под шестьдесят, скакала вокруг внука, как заведенная кукла.
— Ты бы отдохнула, поспала хоть пару часов, — говорила Римма Андреевна, укладывая Егора в кроватку с ловкостью профессиональной нянечки. — Вон у тебя круги под глазами, красавица. Еще немного и свалишься прямо на работе, а кому тогда твой менеджерский талант нужен будет? Иди, иди, я сама справлюсь, я троих вырастила. Хоть двое и получились так себе, но выжили ведь.
Под «так себе» подразумевались Тарас и его старшая сестра Алина, которая жила в другом городе и приезжала раз в два года, и Римма Андреевна, говоря это, кривилась так, будто у нее во рту был лимон. Но Карину это не касалось — семейные драмы клана Бондаревых ее не интересовали, ей нужна была передышка, и она брала ее без зазрения совести.
Тарас в это время жил у какой-то новой пассии, потом переехал обратно к матери, потом снова куда-то исчез. Римма Андреевна, рассказывая о нем, использовала выражения вроде «опять в творческом поиске» и «ищет свой путь», но в голосе ее при этом слышалась такая безнадега, что Карина понимала: она давно махнула на сына рукой, только вслух признаваться не хочет. Потому что признаться, значит расписаться в собственном родительском провале.
Шли годы.
Карина закончила заочные курсы по управлению проектами, сменила две компании, каждая следующая была чуть крупнее и платила чуть больше предыдущей, научилась составлять бюджет так, чтобы оставалось не только на квартиру и еду, но и на секции для Егора, на его бесконечные конструкторы, на поездки в соседний город, где был хороший океанариум и парк аттракционов. Егор рос любознательным, громким и очень привязанным к бабушке. Каждые выходные он требовал везти его к Римме Андреевне, и Карина везла, потому что не видела в этом ничего плохого и не хотела лишать ребенка родного человека.
Римма Андреевна к тому времени уже не могла сидеть с внуком подолгу. Давление скакало, сердце барахлило, врачи прописали таблетки горстями и запретили нервничать. Но она все равно требовала привозить внука и, когда Егор был рядом, оживала, расцветала и становилась похожа на ту женщину, которой она была до всех своих болячек. Карина смотрела на это с облегчением пополам с тревогой, потому что понимала: эта идиллия держится на тонкой ниточке и в любой момент может порваться.
Порвалась она, когда Карине позвонил бывший коллега, перебравшийся в областной центр, и сказал, что их компания ищет руководителя отдела продаж. Зарплата в два раза выше, полный соцпакет, помощь с переездом, и готовы ждать месяц, но не больше, потому что должность горит и на нее уже есть другие претенденты.
Карина думала ровно пятнадцать минут. Именно столько времени ей понадобилось, чтобы открыть сайт с недвижимостью, прикинуть стоимость аренды, сравнить школы и найти спортивный комплекс с бассейном в десяти минутах ходьбы от потенциального жилья. Еще через два дня она съездила на собеседование, вернулась с подписанным контрактом и только после этого поехала к Римме Андреевне. Она понимала, что разговор будет тяжелым, и откладывать его нельзя, но и начинать его до того, как вопрос решится окончательно, тоже не стоило.
— Римма Андреевна, я хочу вам кое-что рассказать, и вы, пожалуйста, выслушайте меня спокойно, не перебивая, — начала Карина, сидя на кухне у несостоявшейся свекрови. — Мне предложили должность в Новореченске, это четыре часа на поезде отсюда. Зарплата сто двадцать тысяч плюс квартальные премии, квартира служебная на первое время, школа рядом с домом, бассейн олимпийского класса для Егора, я уже узнавала, там есть секция как раз для его возраста. Я согласилась.
Римма Андреевна замерла с чайником в руке, и струя кипятка, которую она лила в заварочный чайник, пролилась мимо, растекаясь по столу лужицей. Она поставила чайник на плиту, сняла очки, протерла их передником и снова надела, словно надеясь, что с возвращением резкости вернется и прежняя, привычная ей реальность, в которой Карина никуда не уезжает и внук находится в зоне досягаемости.
— Ты это серьезно? — спросила она изменившимся голосом, в котором прорезались вдруг скрипучие, старческие нотки, которых Карина раньше не замечала. — Ты вот так, ни с того ни с сего, решила сорвать ребенка с насиженного места и увезти его за четыреста километров? А обо мне ты подумала? Ты понимаешь, что я Егора больше не увижу, что я без него зачахну. Да у меня давление подскакивает от одной мысли, что его не будет рядом!
— Римма Андреевна, всего четыре часа на поезде, — ответила Карина спокойно, но внутри у нее все похолодело, потому что она ожидала слез, но не такого тона, в котором звучал не просто страх одиночества, а глубокая, почти первобытная обида. — Вы можете приезжать к нам в гости на любой срок, я оплачу вам билеты в оба конца, устрою с комфортом, постелю на диване. Егор будет ждать вас, звонить по видеосвязи каждый вечер. Вы не потеряете его, вы просто будете видеться реже, но не перестанете быть бабушкой.
— «Реже»! — Римма Андреевна всплеснула руками. — Ты мне предлагаешь «реже»? Да я привыкла видеть его каждую неделю, я знаю, какой у него сейчас любимый конструктор и сколько ложек сахара он любит в чае, я знаю, что он боится темноты и спит с ночником-черепашкой, которую я ему подарила на прошлый день рождения, я знаю его лучше, чем ты! Ты вечно на работе, а я с ним сидела, пока ты строила свою карьеру!
Это был запрещенный прием, и Римма Андреевна знала, куда бьет. Но Карина не дала себя спровоцировать, хотя внутри у нее что-то болезненно сжалось. В словах матери Тараса была доля правды, и эта доля правды ранила сильнее, чем любые откровенные оскорбления.
— Я никогда не отрицала, что вы помогали мне, Римма Андреевна, — Карина говорила подбирая слова, чтобы они звучали не как оправдание, а как констатация факта. — Я благодарна вам, и Егор вас обожает. Я не собираюсь рвать вашу связь. Но поймите и вы меня: я одна тащу ребенка уже шесть лет, я не получаю ни копейки алиментов от вашего сына, я работаю, чтобы у Егора было все. Мне предлагают хороший шанс и если я сейчас откажусь и останусь здесь ради вашего спокойствия, то через пару лет возненавижу и себя, и вас. Вы этого хотите?
Римма Андреевна подняла ложку с пола, положила ее в раковину, достала новую из ящика, размешала сахар в чашке и только после этого заговорила снова. Голос у нее был уже не скрипучий, а глухой, обреченный, как у человека, который проиграл битву, но еще надеется выиграть войну.
— Допустим. Допустим, я не могу тебя удержать. Ты уедешь, и Егора с собой заберешь. Но я тебя предупреждаю, Карина: я этого так не оставлю. Я обращусь в суд, у меня есть знакомый юрист, он специализируется на семейных делах, и он поможет мне добиться права видеть внука на законных основаниях. Ты думаешь, если у Егора в свидетельстве прочерк, то это дает тебе право распоряжаться им? Ошибаешься, дорогая моя, бабушки тоже имеют права, и я свои права знаю.
Карина допила чай, поставила чашку на блюдце и посмотрела на Римму Андреевну внимательным взглядом человека, привыкшего просчитывать риски и не делать необдуманных шагов.
— Римма Андреевна, я не хочу с вами ссориться и не хочу судиться, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Но если вы подаете в суд на установление порядка встреч с внуком, то для начала вам придется доказать, что вы бабушка. А для этого вашему сыну нужно установить отцовство. Через генетическую экспертизу, через суд, через официальное признание. И как только Тарас это сделает, я в тот же день подаю на алименты. За все шесть лет, с индексацией, с неустойкой. Вы же понимаете, что ваш сын на это не пойдет? Что он скорее откажется от родства, чем согласится платить такие деньги?
Римма Андреевна побледнела так, что стали видны все морщинки на лбу и вокруг рта, которые обычно скрадывал румянец и подвижная мимика. Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но только махнула рукой, отвернувшись к окну, за которым уже сгущались ранние осенние сумерки.
— Ты жестокая, — произнесла она наконец севшим голосом. — Ты всегда была жестокая, Карина, просто я не хотела этого замечать. Ты прикрывалась вежливостью и благодарностью, а на самом деле ты холодная, расчетливая стер.ва, которая просчитывает каждый шаг на десять ходов вперед.
— Я не жестокая, Римма Андреевна, — ответила Карина уже от двери, нащупывая в кармане ключи от машины. — Я просто одинокая мать, которая отвечает не только за себя, но и за ребенка. И если ради его будущего мне приходится быть расчетливой сте.рвой, что ж, пусть так. Я хотя бы честна с самой собой. А Тарас ваш даже на это не способен.
Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, и спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, как в студенческие годы, когда еще не было ни Егора, ни Тараса, ни бесконечных забот, а была только уверенность, что впереди целая жизнь и она обязательно будет прекрасной.
Жизнь оказалась не прекрасной, а трудной и сучкастой. Но Карина к своим тридцати годам научилась не ждать подарков судьбы, а брать то, что ей причитается, и не извиняться за это.
Вечером того же дня раздался звонок от Тараса. Видимо, Римма Андреевна смогла дозвониться до сына и в красках описать ему перспективу алиментного рабства.
— Ты чё творишь вообще? — заорал он в трубку, едва Карина сняла трубку, и она даже поморщилась от звука, вспомнив, как точно так же он орал на нее шесть лет назад, когда она собирала вещи. — Ты мать мою до инфаркта доводишь, ты ребенка увозишь непонятно куда, еще и алиментами мне угрожаешь. А сама кто такая, чтобы мне угрожать? Ты никто, ты просто девка, которая родила от меня и теперь возомнила о себе невесть что!
— Тарас, послушай меня внимательно, — выдохнула Карина. — Я увожу ребенка не «непонятно куда», а в областной центр, где у меня будет нормальная работа с белой зарплатой, квартира со всеми удобствами и школа с бассейном, а не перспектива считать копейки до получки. Я тебе не угрожаю алиментами, я тебя предупреждаю о последствиях, если ты вдруг решишь, что тебе нужно отцовство. Ты сам, лично, шесть лет назад сказал мне: «Не вписывай меня никуда». Я тебя послушалась. Теперь у тебя нет прав, и это ты сам выбрал. Если тебя что-то не устраивает иди в суд, устанавливай отцовство. А я встречным иском взыщу с тебя долг за шесть лет. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы приставы пришли к твоей матери и описали ее новый телевизор, стиральную машину и сервант с коллекционным фарфором?
Тарас замолчал, и в трубке было слышно только его сопение и далекие гудки машин. Видимо, он стоял на балконе или курил у подъезда, как обычно делал, когда нервничал.
— Ты шантажистка, — выдавил он наконец, и Карина услышала в его голосе беспомощную обиду, как будто он не взрослый мужик под тридцать пять, а подросток, у которого отобрали планшет. — Ты на моей любви к матери спекулируешь.
— Я не спекулирую, я защищаю свои интересы и интересы ребенка, — отрезала Карина. — И знаешь что, Тарас? Если ты действительно любишь свою мать, ты сейчас пойдешь к ней, сядешь рядом и объяснишь, что суд ей ничего не даст, кроме проблем. Что внука она не потеряет, что Карина не зверь и не ведьма, а просто женщина, которая хочет жить нормально, и что самый лучший способ сохранить отношения с Егором — это не истерики и угрозы, а билеты на поезд и гостевой режим. Ты способен это сделать? Или ты опять переложишь ответственность на кого-то другого?
Он не ответил, просто сбросил звонок. Карина отложила телефон в сторону, подошла к Егору, который сидел на полу в своей комнате и сосредоточенно раскрашивал фломастерами картонную ракету и присела рядом.
— Мам, а мы правда поедем в большой город? — спросил Егор, не поднимая головы от своего занятия и высунув кончик языка от усердия. — Там есть бассейн, где можно будет плавать каждый день, а не только по субботам, как сейчас?
— Правда, Егорушка, — Карина погладила сына по плечу. — И бассейн там есть, и парк с аттракционами, и новая школа. И квартира с большой кухней. А бабушка Римма будет приезжать к нам в гости, и ты будешь показывать ей город. Она будет спать в гостиной на новом диване, который мы специально купим.
— А папа? — Егор поднял голову и посмотрел на мать своими серыми глазами, и в этом взгляде не было ни печали, ни тревоги, только детское любопытство. — Папа с нами не поедет?
— Папа останется здесь, — ответила Карина, подбирая слова. — У него своя жизнь, свои дела. Но ты можешь ему звонить, когда захочешь, и он будет приезжать, если захочет.
— А он захочет?
— Я не знаю, сынок, — честно ответила Карина. — Это ты у него спроси.
Переезд состоялся через три недели. Компания, как и обещала, оплатила грузчиков и транспорт, предоставила служебную квартиру на первые два месяца, пока Карина подыскивала постоянное жилье, и выделила подъемные. Квартира оказалась светлой, просторной, с видом на реку и новым ремонтом. Егор, вбежав в свою комнату с большим окном, закружился на месте и закричал: «Мам, тут места больше, чем во всей нашей старой квартире! Я тут могу не только конструктор собирать, но и железную дорогу разложить, и еще для машинок гараж поставить!»
Карина стояла в дверном проеме и смотрела на сына, и в этот момент ей казалось, что она сделала все правильно, несмотря на истерики Риммы Андреевны, угрозы Тараса и собственные сомнения, которые, как червячки, точили ее по ночам после подписания контракта.
Римма Андреевна не звонила две недели. То ли обижалась, то ли ждала, что Карина одумается и приползет обратно с извинениями. Потом не выдержала и позвонила вечером, когда Карина разбирала посуду на кухне, а Егор уже спал, намаявшись за день.
— Ну и как вы там устроились? — спросила она без приветствия, но Карина услышала в ее голосе плохо скрываемую тревогу и тоску. — Егорка не болеет? Не простудился на новом месте? Ты ему носки теплые надеваешь, полы-то, наверное, холодные. Небось без ковров, постелили ламинат этот дурацкий. А по ламинату босиком ходить, это верный гайморит к зиме.
— Егор здоров, бегает как конь, сегодня весь день гонял с соседскими мальчишками во дворе, — ответила Карина, улыбнувшись в трубку, хотя Римма Андреевна не могла этого видеть. — Носки надеваем, полы теплые, не переживайте. Вы как сами? Давление как?
— Давление, как обычно, — буркнула Римма Андреевна. — Скачет, собака. Врач говорит — нервы. А как тут не нервничать, когда родного внука увезли за тридевять земель? Я на тебя все еще зла, Карина, ты не думай, что я тебя простила. Но Егорка звонил мне вчера по видео, показывал свою новую комнату и ракету, которую вы купили. Вид у него счастливый, и это единственное, что меня как-то утешает. Если бы он плакал и просился обратно, я бы тебя живьем съела, честное слово.
— Я знаю, Римма Андреевна, — Карина присела и потерла уставшие за день глаза. — Поэтому и уехала сейчас, а не через год. Ему через полгода в школу, он пойдет в первый класс уже здесь, на новом месте, и для него это будет не стресс переезда, а просто начало новой жизни. Он еще маленький, он адаптируется быстро. А если бы мы сидели до последнего, а потом дернулись — вот тогда был бы стресс.
— Ты всегда все просчитываешь, — в голосе Риммы Андреевны проскользнуло что-то похожее на уважение, смешанное с досадой. — Все у тебя по плану, по графику, по расписанию. Не женщина, а бизнес-план ходячий. И откуда ты такая взялась на голову моему оболтусу?
— Сама не знаю, — вздохнула Карина. — Но уже взялась, так что терпите. Я вам билеты на поезд посмотрела. Есть удобный рейс в пятницу вечером. Выходные будете у нас, а в воскресенье вечером обратно. Если кардиолог разрешит, приезжайте на ближайшие выходные. Егор вам уже экскурсию по городу спланировал, сказал, покажу бабушке колесо обозрения и кафе с мороженым, где двадцать сортов и вафельные стаканчики размером с голову.
— Кардиолог не разрешит, — проворчала Римма Андреевна, но уже не тем тоном, каким начинала разговор, а мягче. — Но я его и спрашивать не буду, он мне уже надоел со своими запретами. Приеду в пятницу, готовь свой диван. И творог купи, нормальный, девятипроцентный, а не то обезжиренное месиво, которое ты вечно покупаешь.
— Куплю, — пообещала Карина. — И творог, и молоко, и сгущенку, от которой у Егора диатез. Ждем вас, Римма Андреевна.
— Жди, — буркнула Римма Андреевна и первая положила трубку, не попрощавшись.
Карина отложила телефон и пошла в комнату к Егору — проверить, не раскрылся ли он во сне. Мальчик спал, раскинувшись на кровати, сжимая в руке плюшевую лошадь, подаренную бабушкой. Во сне лицо Егора казалось безмятежным и счастливым.
Завтра Карине предстоял рабочий день, потом нужно было записать Егора в бассейн, разобрать оставшиеся коробки и купить продукты к приезду Риммы Андреевны. Дел было много, будущее выглядело сложным, но многообещающим.
Карина, стоя босиком на теплом полу новой квартиры, чувствовала, что она находится именно там, где должна быть, и делает именно то, что должна делать. И никто — ни бывший сожитель с его пустыми угрозами, ни его мать с ее манипуляциями — не сможет сбить ее с этого курса.