Выезд был назначен до рассвета, и это само по себе казалось кощунством. В то время как по всему Стамбулу муэдзины уже разносили призыв к утренней молитве, султан Ахмед, накинув дорожный плащ поверх парчового кафтана, легко спускался по мраморным ступеням дворца Топкапы. Его лицо светилось нетерпением. Позади, не отставая ни на шаг, шел великий визирь Ибрагим-паша — его друг,и, как шептались во дворце, «вторая тень повелителя».
Охота в Эдирне была не просто забавой. Для Ахмеда это был глоток свободы среди затянутой паутиной дворцовых интриг столицы. Соколы бились в кожаных колпачках на руках сокольничих, нетерпеливо ржали кони в богатой сбруе — весь этот живой, мужской, полный риска мир манил его куда сильнее, чем бесконечные прошения и судейские тяжбы.
Ибрагим-паша, подсаживая повелителя в седло, произнес с улыбкой:
— Государь, ветер благоприятен. Говорят, в диких лесах под Адрианополем до сих пор бродит тот самый пятнистый олень, которого мы упустили весной. Сегодня удача будет нашей.
— Удача будет там, где мы сами её настигнем, Ибрагим, — рассмеялся Ахмед, беря поводья.
Они не заметили, как утренняя прохлада окутала их, уводя прочь от суеты Босфора. Не заметили, или не захотели замечать.
А в это время в покоях, выходящих окнами на Золотой Рог, валиде Эметуллах султан металась в своих покоях, словно тигрица в клетке. Её пальцы, унизанные крупными изумрудами, до белизны сжимали перламутровые четки. Сквозь решетчатое окно она видела, как последние повозки обоза с соколами и псарями скрываются за воротами.
— Уехал! — голос её, обычно бархатный и вкрадчивый, звенел сталью. — Он оставил диван, он оставил послов из Вены томиться в приемных, он бросил докладную записку капудана-паши о состоянии проливов… ради того, чтобы пострелять зайцев в мокрой траве!
Она резко развернулась к верной Афифе, съёжившейся у двери.
— И с кем? С Ибрагимом! Этот выскочка, этот раб, которого мой сын сделал своим вторым «я», опять повел его на поводу. Пока падишах будет развлекаться с соколами, великий визирь будет управлять империей прямо из седла. Или ты думаешь, что они там будут советоваться о государственных делах под шум охотничьих рогов? — она горько усмехнулась. — Нет. Там будут пиры, хвастовство и… свобода от моего голоса.
Валиде султан резко села на пуфик, чувствуя, как к горлу подступает горячая волна гнева и, что было ещё острее, — обиды. Она вырастила этого мальчика, она держала его под своим крылом в самые опасные годы. А теперь какой-то «художник слова», как она насмешливо называла Ибрагима за его любовь к поэзии, украл у неё сына.
За окном уже светало. Дворец опустел и замер. Султан Ахмед, великий визирь и их свита уже, наверное, миновали городские стены, подгоняемые свежим ветром Фракии. А в глубине гарема, в комнате с тяжелыми занавесками, валиде-султан уже строила планы, как напомнить неразумному сыну, что в его отсутствие государство не остановилось, но… остановиться может всё, если она перестанет быть его глазами здесь, в Стамбуле.
Двери покоев валиде султан приоткрылись. В образовавшейся щели показалась сначала голова Бану-султан — осторожная, с натянутой улыбкой, а затем и она сама, слегка подталкивая вперёд шехзаде Сулеймана и Фатьму султан. Дети, ещё не понимавшие дворцовой бури, с любопытством таращились на бабушкины ковры.
— Моя госпожа, — голос Бану был мягок, как шёлк, — внуки соскучились. Я подумала, может быть, они хотя бы немного развеют вашу печаль… Повелитель отправился в Эдирне и…
Не успела она договорить, как валиде-султан резко вскинула голову. Взгляд её — обычно равнодушно-усталый — вдруг стал острым, как клинок ятагана. Она жестом ладони велела замолчать.
Бану султан замолчала.
— Ты… — валиде Эметуллах султан медленно поднялась с подушек, и каждое её движение напоминало разворачивающуюся кобру. — Ты привела моих внуков. Думаешь, я сейчас растаю и забуду все твои козни? Я тебя однажды предупреждала чтоб ты не смела входить в мои покои.
Она шагнула вперёд. Бану инстинктивно прижала детей к себе.
— Убирайся-голос валиде султан стал ледяным. — Убирайся немедленно. И не смей больше использовать внуков как щит. Не смей прикрываться их невинностью, чтобы заговаривать мне зубы.
— Но, госпожа… — попыталась возразить Бану, чувствуя, как подгибаются колени.
— Вон! — прошипела валиде-султан
Эметуллах султан взглянула на внуков с милой улыбкой и сказала им:
-Мои дорогие, Сулейман, Фатьма. Я пока поработаю, а вы пока ступайте к себе. За вами я отправлю служанку чуть позже.
Бану, дрожа всем телом, почти вытолкнула детей за порог. Ей показалось, что тяжёлые двери захлопнулись за её спиной быстрее, чем она успела выдохнуть. А в пустой комнате валиде-султан снова опустилась на подушки и закрыла лицо руками — на одно короткое, предательское мгновение.
Но когда она убрала ладони, глаза её были сухи, а челюсти сжаты.
— Бану, — прошептала она в пустоту. — Твоя очередь еще наступит. Не сегодня.
Экипаж Хатидже Султан, сопровождаемый молчаливыми евнухами, остановился у малых ворот дворца Айше. Сестра султана редко навещала племянницу без приглашения, но тревога, засевшая под ложечкой, не давала покоя уже третий день. Говорили, что молодая Айше в последние недели тает как свеча.
Хатидже вошла во внутренние покои. В комнате стоял тяжёлый, спертый воздух, пахло увядающими цветами и каким-то горьким лекарством. Айше сидела у окна на низкой софе, поджав ноги, и перебирала жемчужные нити, но пальцы её дрожали. Увидев тётку, девушка вздрогнула и попыталась изобразить улыбку — ту самую, вежливую, династическую, которую вбивают в голову с десяти лет.
— Не надо, — тихо сказала Хатидже, садясь рядом. — Я всё знаю.
Айше опустила голову. Жемчужины рассыпались по ковру с сухим стуком, похожим на чётки.
— Я не хочу жить, зря меня спасли. Тетушка, я хотела умереть, я не выйду замуж.
Хатидже замерла. Она многое повидала: смерть отца,, братьев, супруга. Но это было другое. Это была та бездна, которая иногда открывается под ногами у женщин их рода, когда мир решает за них.
— Дурочка, — выдохнула Хатидже султан не зло, а с отчаянием. Она осторожно взяла холодные пальцы племянницы. — Ты — дочь султана Мустафы и племянница действующего султана Ахмеда. Твоя кровь стоит сотен таких бейлербеев.
Айше всхлипнула, по-детски шмыгнув носом, что совсем не подобало взрослой девушке.
— Но повелитель уже принял решение.
— Валиде поможет-твёрдо перебила Хатидже. Имя валиде-султан прозвучало как заклинание. — И помни: она была когда то рабыней и стала могущественной госпожой, которая сделает все чтоб мы были счастливы . — Хатидже на секунду прикрыла глаза, сдерживая гнев. — Она не допустит свадьбы. Я знаю. Валиде не допустит.
— Но как ты можешь быть уверена? — прошептала Айше.
— Потому что я сказала ей. Не так, как ты — со слезами и криками. А спокойно. Как говорят женщины династии, когда от их слов зависит жизнь.
Айше взглянула на тётю с надеждой, которая была страшнее любого отчаяния — такая она бывает хрупкой.
— Но если нет? — спросила она еле слышно.
Хатидже вздохнула и медленно, как заученный урок, провела рукой по волосам племянницы.
— Тогда мы придумаем другое. Не колодец, — её голос стал жёстче. — Или сам султан-повелитель, да продлит Аллах его дни, вспомнит, что его племянница — не товар.
Они замолчали. За окном кричали чайки, летевшие с Босфора. Айше всё ещё дрожала, но уже не так сильно, как при входе тёти.
— Не смей даже думать о том, что ты задумала, — прошептала Хатидже на прощание, поднимаясь. — Султанши не умирают сами. Султанш убивают — или они живут и мстят. А теперь улыбнись. За дверью — уши.
Когда Хатидже вышла в коридор, она жестом подозвала главного евнуха Айше.
— За Айше султан головой отвечаешь, если с ней что нибудь случится , то я сожгу дворец с тобой.
— Слушаю, моя госпожа.
Внутренние покои валиде султан утопали в зелёном полумраке. Старая султанша, опираясь на расшитую подушку, сидела на низком троне у окна, выходящего во внутренний сад. Аромат сушёной лаванды и мирры не мог заглушить другого, невидимого запаха — запаха грядущей беды, который она чуяла нутром уже много лет.
Шехзаде Махмуд вошёл первым. Старший наследник,он уже сейчас держался как будущий воин: широкие плечи, настороженный взгляд исподлобья. Он замер у порога, ожидая позволения приблизиться.
Осман скользнул следом почти бесшумно. Братья не смотрели друг на друга — только на валиде Эметуллах султан.
— Подойдите, — голос Эметуллах султан звучал тихо, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Ближе. Ещё ближе. Я не кусаюсь. Пока.
Махмуд и Осман приблизились, опустились на колени перед бабушкой, поцеловали край её кафтана. Валиде дождалась, пока они поднимут головы, и только тогда заговорила.
— Вчера на соколиной охоте вы схватились за кинжалы. Прямо при янычарах. — Она не спрашивала, она утверждала. — Ты, Махмуд, назвал брата «выкормышем гречанки». А ты, Осман, ответил ему «сыном рабыни, которая плетёт хуже, чем доит коз».
Шехзаде побледнели. Слова бабки били наотмашь — ни намёков, ни прикрас.
— Это была шутка, — прошептал Осман.
— Шутка пахнет смертью, внук. — Эметуллах наклонилась вперёд. — Вы — братья. У вас одна кровь по отцу. И пока вы грызётесь на глазах у янычар в народе уже шепчут: «Династия трещит. Двое шехзаде в столице — это два меча у горла империи».
Махмуд дёрнул плечом, не сдержавшись:
— Но я старше, валиде. Я имею право…
— Имеешь право умереть первым, — оборвала его султанша. Тишина стала вязкой, как кисель. — Ты думаешь, я не знаю, что у тебя под подушкой лежит амулет от чужой порчи, а у Османа в поясе вшита стальная нить? Вы готовитесь друг к другу, как к врагам. А враг — за стенами дворца, дурачки вы неразумные.
Валиде султан медленно поднялась. Она уже была слишком старой, но спина оставалась прямой, а взгляд — прозрачным и холодным, как зимний Босфор.
— Послушайте меня, мальчики. Я пережила четырех султанов. Я видела, как родные братья резали друг друга, как пахнет комната, где задушили шехзаде, чья единственная вина была в том, что он родился от другой матери. — Она перевела дыхание. — Законы династии жестоки. Вы это знаете. Но сейчас не время для вашей вражды. Сейчас на границах голод и смута. Враги султаната ждут не дождутся, когда вы начнёте резать друг друга.
Эметуллах подошла к каждому по очереди. Сначала к Махмуду. Положила сухую горячую ладонь на его щёку, заросшую первой неловкой щетиной.
— Ты, Махмуд, должен быть щитом для Османа. Не потому что он слабее. А потому что если ты его ударишь — ударят по всей династии. Понял?
— Понял, валиде, — выдавил юноша, глядя в пол.
Она повернулась к Осману. Тот дрожал — то ли от страха, то ли от обиды.
— А ты, маленький хитрец. Вместо того чтобы искать в брате врага, учись у него меткости. Он бьёт из лука лучше тебя. А ты лучше читаешь фарси. Дополните друг друга, а не уродуйте.
— Но он… — начал было Осман.
— Он — твой брат, — сухо закончила валиде. — А брат — это не тот, с кем ты рождён. Брат — это тот, за кого ты умрёшь. И кто умрёт за тебя, если прикажет Аллах. Если вы этого не поймёте сейчас, то не доживёте до двадцати. И я не хочу хоронить ещё одних внуков.
Она вернулась на своё место, устало откинулась на подушки.
— А теперь обнимитесь.
Шехзаде переглянулись. Махмуд сделал шаг первым, неловко, будто шёл на плаху. Осман секунду колебался, потом шагнул навстречу. Объятие вышло жёстким, угловатым, полным невысказанной злости — но это было объятие.
— Смотрите мне в глаза, — велела Эметуллах.
Они подняли головы.
— Помните: пока вы вместе — вы сила. Пока вы порознь — вы дрова для чужого костра. А теперь идите. И чтобы больше ни одной ссоры. Я буду спрашивать у евнухов.
Махмуд и Осман поклонились и вышли — чуть ближе друг к другу, чем вошли.
Эметуллах султан осталась одна. Долго смотрела на дверь, за которой скрылись внуки, потом перевела взгляд на портрет покойного мужа. Её губы шевельнулись в безмолвной молитве.
«Не допусти, Всевышний, чтобы они стали врагами. У нас и так слишком мало осталось».