Мой дед всегда говорил: «Неча на род пенять, коли рожа крива». Я, признаться, думал, что это какая-то деревенская мудрость про смирение и принятие судьбы. Пока собственная рожа не стала похожа на перекошенный пельмень, а жизнь не свернула в такие дебри, где вместо компаса — топор, а вместо карты — чьи-то пожелтевшие зубки в нагрудном кармане.
Но давайте по порядку. Потому что история эта — она как хороший самогон. Сначала обжигает, потом согревает, а в конце выворачивает наизнанку всё, что ты знал о реальности. И да, хэппи-энд будет. Почти. С натяжкой. Как у кота, который свалился с девятого этажа, но приземлился в открытый кузов грузовика с песком.
***
### Глава 1: Где я продаю душу за гектар с гаком
Машина взревела так, что эхо покатилось по просеке, пугая ворон и, кажется, пару леших по кустам. Мой старенький «Патриот», которого я ласково звал «Гоша», с натугой перевалился через очередной пень и замер, тяжело дыша радиатором. В зеркале заднего вида отразилась моя физиономия: трехдневная щетина, мешки под глазами размером с почтовые бандероли и вселенская тоска во взгляде.
— Рома, ты идиот, — сообщил я отражению. — Кретин. Зачем тебе этот сарай? Продай его к чертям собачьим.
Отражение, естественно, не ответило. Оно было со мной солидарно.
В бардачке зашуршал сложенный вчетверо договор купли-продажи. Дом в деревне Гнилые Пеньки. Куплен на деньги, которые я копил на квартиру в ипотеку. Куплен спонтанно, зло и отчаянно — ровно в тот момент, когда моя бывшая, Светка, выставляла мои вещи на лестничную клетку.
«Тебе нужно что-то настоящее, Рома! — кричала она, швыряя в меня мою же кроссовку. — Не эти твои вечные фантазии, не эти дурацкие раскопки! Ты скоро сам в асфальт врастешь!»
В чем-то она была права. Я археолог. Безработный археолог с комплексом Индианы Джонса и кредитом за холодильник, оставшийся Светке. Единственное, что я умел, — копаться в земле, находить старые черепки и определять возраст навоза по спектральному анализу. Но кому это нужно в современной Москве? Банкам? Доставщикам пиццы?
А дом в Гнилых Пеньках... Это был вызов. Символ. Я докажу, что могу построить что-то свое. Без ипотек, без банков, без Светки. Собственными руками возведу родовое гнездо.
Только вот незадача. Приложение «2ГИС» врало, как свидетель на допросе у следователя с фантазией. Гнилые Пеньки оказались не «тихой деревней в часе езды от МКАД», а затерянным поселением в лесах Тверской области, куда даже «скорая» едет с песнями и молитвами. А дом... Когда я увидел дом, я понял, почему его продали по цене годового абонемента в спортзал.
Это была изба. Нет, не так. Это был скелет избы. Скорбно ощерившийся почерневшими бревнами, с крышей, которая напоминала прохудившееся решето, и окнами, заколоченными горбылем. Вокруг — крапива мне по пояс и несколько яблонь, похожих на ревматических старух.
— Красота, — выдохнул я, вылезая из машины. Воздух пах прелой листвой и каким-то отчаянием. — Ну, здравствуй, родовое гнездо. Буду тебя реанимировать. Ты только не разваливайся раньше времени, лады?
Из-за покосившегося забора соседнего участка высунулась голова в выцветшем платке. Голова была похожа на печеное яблоко — маленькая, вся в морщинах-складочках, с глазками-бусинками.
— Ты чей будешь-то? — спросила голова голосом, похожим на скрип несмазанной телеги.
— Я новый хозяин! — радостно сообщил я, пытаясь изобразить энтузиазм. — Роман. Купил вот. Приехал жить.
— Жить? — переспросила бабка. Глазки ее как-то странно блеснули. — Тут? В этом доме? А ты смелый, паря.
У меня внутри что-то неприятно екнуло.
— А что такое? Дом, конечно, не дворец, но подлатать можно. Или вы намекаете, что здесь... ну, мыши? Привидения? Радиоактивный могильник?
Бабка пожевала губами, словно пробовала мои вопросы на вкус. Потом сплюнула подсолнечную шелуху и покачала головой.
— Хуже, паря. Тут хозяин есть.
Я облегченно выдохнул. Собственник. Можно договориться. Может, долги какие по участку?
— А где он живет? — спросил я, доставая из кармана телефон, чтобы записать контакты. — Я поговорю, улажу вопросы.
Бабка посмотрела на меня как на душевнобольного.
— Дак он не живет. Он того... помер. Давно. При царе еще, кажется. Али при Ленине. Но дом свой не бросает. Обижается, коли кто поселится. Зубами скрипит. Воет.
— Ага, — сказал я, убирая телефон. — Слушайте, бабуль, у меня в Москве была квартира с домовым, который по ночам в холодильнике еду пересчитывал. Мы с ним договорились: я ему блюдечко молока, он мне — горящий свет в прихожей. Так что с вашим призраком мы подружимся. Будем вместе самогон гнать.
— Не гнал он самогон, — серьезно ответила старуха. — Он зубы рвал.
— В смысле?
— Знахарь он был. Зубодер. На всю губернию славился. Со всей округи к нему с зубами приезжали. У него и инструмент был хитрый, и заговоры. Любую боль снимал. Но сам человеком был лютым. Говорят, все зубы, что вырвал, себе оставлял. Для дел каких-то.
— Фетишист-стоматолог? — хмыкнул я. — Интересная заявка на хоррор. Прям «Зубная фея наоборот». А зовут-то его как?
— Панкрат Ильич. Ты, милок, не ухмыляйся. Он своего добра никому не завещал. Спрятал, говорят, в доме клад. Сотни, тысячи зубов. И в каждом — сила. Особенно есть один... — она замялась, словно раздумывая, говорить ли. — Зуб Мертвяка.
Я рассмеялся. Вот оно, деревенское сарафанное радио в действии. Шекспир отдыхает. Прям «Гамлет», только с прикусом.
— И что за Зуб? Как у акулы? Или как у мамонта? Желтый? Кривой?
Бабка пожевала губами.
— Говорят, Панкрат этот зуб у самой Смерти вырвал. Когда за ним пришла. Вот Смерть без зуба и ходит. Потому и смерть у всех разная: кто легко помирает, а кто мучается. А Панкрат тот зуб схоронил в избе. И кто его найдет — с тем Смерть торговаться начнет. А как сторгуешься — можно судьбу переписать.
— Новое прочтение пенсионной реформы, — кивнул я. — Ладно, бабуль, спасибо за фольклор. Будете моим консультантом по местной мифологии.
— Ты не шути, — бабка погрозила мне скрюченным пальцем. — В избу к нему не ходи просто так. Особенно после заката. Не тревожь.
Она скрылась за забором, а я, насвистывая, двинулся осматривать свои владения. Представляю, что бы сказала Светка. «Ты купил дом с призраком дантиста-психопата? Гениально, Рома. В тебе пропадает талант утилизировать собственную жизнь».
Но мне, если честно, было плевать на фольклор. У меня в багажнике лежали бензопила, шуруповерт и ящик пива. А это, как известно, изгоняет любых призраков быстрее, чем святая вода. Открываешь баночку, звонко прихлебываешь, и вся хтонь проваливается обратно в ад.
Я обошел дом кругом. Крыльцо, разумеется, провалилось под моим весом на второй же ступеньке. Гнилые Пеньки — говорящее название, однако. Дверь открылась с душераздирающим скрипом, который идеально лег бы на саундтрек к фильму «Астрал-15: Бюджетная версия».
Внутри пахло запустением. Пыль, мышиный помет, старые тряпки. Но главное — в углу, под слоем газет «Правда» за 1978 год, я обнаружил стол. Тяжелый, дубовый, с резными ножками в виде змей. А на столе — деревянный сундучок, обитый почерневшей медью.
— Джекпот, — прошептал я, подходя ближе.
Сундучок был заперт на маленький висячий замок, который рассыпался от одного прикосновения, словно держался на честном слове и чьем-то проклятии. Я откинул крышку и заглянул внутрь.
Сначала показалось, что там просто мусор. Какие-то старые инструменты, баночки, нитки. А потом я присмотрелся. В специальных отделениях, обшитых бархатом (когда-то красным, теперь серым), лежали человеческие зубы. Целая коллекция. Клыки, резцы, моляры. Разложенные по размеру. Каждый подписан тусклыми чернилами на клочках пергамента.
«Агафья, 42 года, верхний клык левый. Скандальная баба, но зуб хороший».
«Никодим, 67 лет, коренной, шатался».
«Младень N, имени не спросил».
Меня передернуло. Чертов извращенец. Каталогизатор хренов. Я захлопнул крышку.
А потом снова открыл. Потому что в самом низу, под грудой пожелтевших корешков, лежал он. Я сразу понял, что это — ОН.
Зуб был... нечеловеческим. Слишком длинный, изогнутый, с зазубренным краем, иссиня-черный, словно вороненый металл. И когда я коснулся его пальцем, меня словно током ударило. Он был теплый, как живой.
— Твою же мать, — прошептал я, поднося находку к глазам.
И тут меня накрыло. Картинка, нет — видение. Яркое, цветное, со звуком. Как будто у меня в голове включили 4К-телевизор с объемным звуком. Я стоял посреди той же избы, но она была новой, пахло свежей смолой и печеным хлебом. У печи возилась старуха в сарафане. А у окна, за этим самым столом, сидел КТО-ТО. Огромный, сутулый, в рубахе с вышитым воротом. Я не видел лица, только затылок с жидкими волосами. Но я чувствовал, как от него веет силой, уверенностью и чем-то запредельным.
Видение длилось секунду. Моргнул — и я снова в пыльной комнате. А в пальцах пульсирует зуб. И меня колотит дрожь. И не от страха. От восторга. От археологического эрекции, простите мой французский. Ведь это артефакт. Настоящий. И если легенда не врет...
— А что, — произнес я вслух, ухмыляясь своему отражению в мутном осколке стекла, вставленном в раму. — Поживем, увидим.
Вот так я и стал соседом мертвого стоматолога. А Зуб Мертвяка перекочевал из сундучка в нагрудный карман моей фланелевой рубашки. Поближе к сердцу. Так сказать, в корень проблемы.
***
### Глава 2: Где чужое прошлое лезет мне в рот
Первая неделя прошла в аду физического труда. Я содрал со стен семь слоев обоев, под которыми обнаружились газеты с портретами Хрущева и засохшие клопы. Я выгреб три самосвала мусора. Я сражался с крапивой, словно Геракл с лернейской гидрой — только голов у моей соперницы было больше, и жалилась она куда злее. По вечерам я выходил на крыльцо (временно замененное парой кирпичей и доской), садился на перевернутое ведро и смотрел, как солнце цепляется за макушки елей, не желая уходить. Было в этом что-то... почти мирное. Если не считать одного обстоятельства.
Каждую ночь мне снился некий Панкрат.
Не как монстр из ужастика. Нет, это было бы слишком просто. Он приходил как гость. Как сосед, заглянувший на огонек. Во сне я видел его совершенно отчетливо: кряжистый мужик лет пятидесяти с лишним, с огромными, как сардельки, пальцами и совершенно лысым черепом, который блестел, словно его натерли воском. У него было странное лицо — суровое, но не злое, с глубокими складками у рта. Глаза маленькие, внимательные, серые, как февральский снег.
В первом сне он просто стоял посреди моей комнаты и смотрел, как я сплю. Я проснулся в холодном поту. Во втором сне он уже трогал мои вещи — подержал кружку, полистал томик Бродского (видимо, не оценил), зачем-то понюхал мой телефон. В третьем сне он заговорил.
— Не место тебе тут, — сказал он голосом, похожим на пересыпание гравия. — Хозяина не чтишь.
— А че его чтить? — огрызнулся я во сне, удивившись собственной дерзости. — Вы бы еще алтарь ему сложили. Он людей калечил. Без наркоза.
— Он силу имел, — возразил призрак. — За то и почет.
— Какая сила? Зубы рвал да баб пугал? Отлично. Может, мне ему жертвенного кариеса принести?
Призрак нахмурился, и в комнате резко похолодало. Я увидел, как из его рта что-то капнуло. Кровь. Густая, черная.
— Зуб его верни, — проскрежетал дух. — Не твое. Опасно.
— Ага, сейчас, разбежался. — Я скрестил руки на груди. — Пусть сам придет и попросит. Я с ним договор аренды заключу. Или пусть официальную претензию пишет. У меня регистрация есть.
Призрак растаял, а я проснулся от собственного смеха. Господи, Рома, ты даже с привидениями торгуешься, как барыга с вещевого рынка. Светка всегда говорила, что я наглый. Но тут уже не наглость — идиотизм.
Днем я тщательно обыскал дом в поисках тайников. Археологическое чутье просто вопило: «Здесь спрятано что-то еще!» Если этот Панкрат был таким фанатом стоматологической тематики, он должен был оставить дневник, заметки, что-то, объясняющее, как использовать этот чертов клык. Я простукивал стены, поднимал половицы, отодрал доски в подполе, надеясь найти сундук с золотом или, на худой конец, с пузырем спирта. Ничего.
Зато в углу подпола, под трухлявой балкой, я нашел чью-то могилу.
Нет, не скелет. Просто углубление в земле, выложенное камнями, как захоронение. А в нем — истлевший кожаный мешочек и остатки каких-то трав.
— Ну что ты за Панкрат такой? — пробормотал я, вылезая из подпола. — То ли дантист, то ли некромант. Определись уже, чувак.
Вечером того же дня ко мне заглянул местный участковый. Или, вернее, его местный аналог — дед лет под семьдесят, представляющий власть в Гнилых Пеньках. Звали его Гаврилыч, и от него разило перегаром, как от спиртзавода.
— Соседи жалуются, — сказал он, усаживаясь на мое ведро. — Говорят, шумишь много.
— Я? — искренне изумился я. — Да я тише воды, ниже травы.
— Ага. Вчера в три часа ночи кто-то громко разговаривал в твоем доме. И матом ругался.
Я похолодел. Вчера в три часа ночи я крепко спал. И мне снился Панкрат, с которым мы переругивались. Неужели я разговаривал вслух? И МАТОМ?
— Это я на работу устраивался, — соврал я. — Собеседование по зум-конференции. Разница в часовых поясах. А мат — это, знаете, современный менеджмент.
Дед Гаврилыч посмотрел на меня долгим мутным взглядом, а потом выдал фразу, от которой у меня волосы на загривке встали по стойке смирно:
— Зуб-то выброси, дурак.
— Что-о?
— Что слышал. Я, паря, тут родился. Еще когда Панкрат живой был. Мне папаня про него такое рассказывал — седеть начнешь и не остановишься. Зуб этот проклятый. Он не счастье дает. Он меняет тебя. Изнутри. Знаешь, почему Панкрат помер?
— От старости?
— От жадности. Он нашел Зуб случайно. Выкопал на капище старом. И решил с его помощью самого страшного человека в губернии победить. А управитель у нас тогда был — зверь. Порол народ, женок портил, мужиков в солдаты сдавал. Вот Панкрат и захотел его судьбу переменить. На смерть.
— И что?
— Управитель умер. Да так, что три дня орал, пока у него все внутренности в гнилушки не превратились. Но вместе с ним еще полдеревни от заразы полегло. Потому что плата за такое колдовство — всегда чужая кровь. Панкрат это понял, да поздно. Вот и спрятал Зуб, а перед смертью заклял дом. И самого себя заодно. Теперь он сторожем тут приставлен. Пока Зуб не уничтожат — он так и будет за ним следить. И портить всякого, кто его возьмет.
Мне стало не по себе. Я вспомнил сны. Вспомнил, как меня тянуло постоянно трогать этот чертов клык в кармане. Вспомнил, как я хамил во сне Панкрату, словно заправский чернокнижник. Это что, зуб на меня так действует?
— Допустим, — сказал я медленно. — Как его уничтожить? В бетон залить? В болоте утопить?
Участковый покачал головой и встал с ведра.
— Его сломать можно только о гордость. Кто его носит и силу имеет — тот и сломать может. Но никто не захочет, потому что сила дармовая — она как наркота. Подсядешь — не слезешь.
Он ушел, а я остался сидеть, переваривая информацию. Значит, Панкрат не просто псих-дантист. Он — фигура трагическая. Хотел как лучше, а получил проклятие. Но мне-то что делать? У меня тут не просто хобби, у меня, блин, жизнь рушится. Или уже наладилась? Я запутался.
Я вытащил Зуб Мертвяка из кармана и положил на стол.
— Ну что, дружок, — сказал я ему, как живому. — Давай-ка поговорим. Что тебе от меня надо?
Зуб молчал. Но в воздухе что-то ощутимо сгустилось. Как перед грозой.
***
### Глава 3: Где у Смерти обнаруживаются стоматологические проблемы
На следующий день явился почтальон. Это был не тот почтальон, про которого поют в песнях. Это был мелкий, вертлявый мужичонка на видавшем виды мопеде, представившийся Петром. Он привез пенсию бабке-соседке, но заглянул и ко мне — из чистого, надо полагать, любопытства.
— Слышь, хозяин, — зашептал он, воровато оглядываясь на мой дом. — А правду говорят, ты Зуб нашел?
— Да что вы все заладили с этим зубом! — взорвался я. — У нас что, информационная блокада вокруг моей персоны? Вот он, любуйтесь!
Я достал клык из кармана и показал Петру. Тот отшатнулся так, словно я ему кобру показал.
— Спрячь, спрячь! — замахал он руками. — Я ж тебе по-человечески помочь хочу. Ты не смотри, что я на мопеде. Я, может, в этом деле больше некоторых понимаю. Мне бабка Агафья, покойница, рассказывала: Панкрат ведь тоже хорошим был. Поначалу. Пока зуб его не перековал. Сделал жестоким. А все почему?
— Почему?
— Потому что Стержень у него был слабый.
— Какой еще стержень?
— Характера, — Петр многозначительно поднял палец. — Зуб — он ведь не сам по себе. Он те качества, что в тебе есть, стократ усиливает. Если ты добрый — святым станешь. Если ты жадный — Кощеем над златом зачахнешь. А если ты дерьмо... то дерьма в тебе будет океан, понял?
Я задумался. А какие у меня доминирующие качества? Я ленив. Я саркастичен. Я в меру труслив и очень люблю пожрать. Что из этого усилится? Я стану супер-лентяем? У меня отрастет пузо до земли?
— Я не чувствую никаких изменений, — признался я. — Особой силы тоже нет. Только сны дурацкие снятся.
— Погоди, — Петр хитро подмигнул. — Еще почувствуешь. Ты главное — не давай ему себя вести. И помни: Смерть — она, может, уже за тобой идет. Обманутая. Беззубая. Но злая.
Он вскочил на мопед и укатил, оставляя за собой сизый дымок. А я остался с кучей вопросов и твердым намерением во всем разобраться.
Решающий эксперимент я назначил на ночь. Если Смерть действительно где-то рядом, если Панкрат сидит у меня в подкорке, то пора выяснить отношения. Я обложился свечами (единственный источник освещения, потому что электричество я еще не провел), достал зуб, положил его перед собой и постарался войти в транс, как учил меня когда-то один знакомый шаман в Туве.
— Панкрат Ильич, — произнес я нараспев. — Приходите. Потолкуем. Чаем угощу. У меня тут «Майский» с бергамотом. И печенье «Юбилейное», немного зачерствевшее, но для призрака сойдет.
Свечи моргнули. Сквозняк прошелся по комнате, заставив пламя приплясывать. А потом в углу сгустилась Тьма. Она была не черной — она была ОТСУТСТВИЕМ СВЕТА. Как дыра в реальности. Из этой дыры вышел человек.
Он был абсолютно не похож на призрака из моих снов. Тот был суровым, но еще человечным. Этот же... Он словно состоял из теней и каких-то нитей, переплетенных в форме тела. Лысый череп блестел, хотя света не было. Глаза — два болотных огонька. Одет в рубаху, сквозь которую просвечивала пустота. И от него веяло холодом и запахом гвоздики — приторно-сладким, трупным.
— Пришел, — констатировал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Присаживайтесь. Давайте начистоту. Что за цирк с зубами?
Призрак молча стоял, сверля меня своими гнилушками вместо глаз. Потом открыл рот. Я ожидал увидеть кровавую дыру или клыки, но увидел... обычные зубы. Чуть желтоватые, но ровные. Черта с два. Обычного призрака найти и то проще.
— Ты, — произнес он. И от этого низкого, утробного голоса у меня завибрировали внутренности. — Взял. Мое.
— Я ничего не брал! — возмутился я. — Оно само лежало. Понимаете, Панкрат Ильич, существует такое понятие, как «находка». И «бесхозное имущество». Вы умерли давно. Ваше право собственности аннулировано. Я, как новый владелец недвижимости, имею право...
Договорить я не успел. Потому что призрак дернулся и оказался прямо передо мной. Вплотную. Уперся руками в стол и заглянул мне в лицо так, что я увидел в его зрачках не огоньки, а целые картины. Картины ужаса. Я увидел Панкрата живым — он рвал зуб мужику без наркоза, и лицо мужика искажалось от боли, а Панкрат улыбался. Я увидел, как он вправлял вывихнутые суставы, вправлял с хрустом, но люди потом выздоравливали и шли кланяться. Я увидел, как он сидит ночью над сундучком с зубами и что-то шепчет, и Зуб Мертвяка пульсирует в темноте.
— Ты, — повторил призрак, и от его дыхания (а он дышал! чем? чем можно дышать в таком состоянии?!) у меня заиндевели ресницы. — Взял долю мою. Тяжелую.
— Дак заберите! — взмолился я, протягивая ему зуб. — Нате! Подавитесь! Мне чужих проблем не надо. У меня своих — вагон и маленькая тележка.
Призрак отпрянул. На его лице (о, боги, оно у него было? Или мне показалось?) отразилась мука.
— Не могу, — проскрежетал он. — Мне нельзя. Я — сторож. Я должен хранить, пока не объявится тот, кто сломает проклятие.
— Какое еще проклятие?! — заорал я, теряя терпение. — Говорите яснее! Что за квест?! Как это сломать?! Я что, Фродо, что ли, нести этот зуб в Мордор к стоматологу Саурону?!
— Смерть, — прошептал Панкрат, и его голос разнесся по избе странным эхом. — Она здесь. Она приходит за каждым, кто носит Зуб. Она хочет его вернуть. И она не уйдет, пока не получит плату. Панкрат заплатил своей душой. А ты чем заплатишь?
— Да ничем! Я пацифист!
— Ты заплатишь, — он поднял руку и указал на меня пальцем. — Или ты, или соседка твоя. Или мальчишка с мопедом. Смерть возьмет свое. Таков уговор.
Меня прошиб холодный пот.
— Какой соседка? Баба Нюра? Да ей девяносто лет! Она сама — ходячий клиент ритуальных услуг. Зачем ей Смерть?
— Ей сладкое подавай. Здоровое. Жизнь горячую.
Меня захлестнула волна ярости. Это что же получается? Из-за того, что я, дурак, подобрал какую-то безделушку, теперь умрут невинные люди?! Да пошло оно все!
— Значит так, Панкрат, — сказал я зло. — Слушай сюда. Ты тут сто лет штаны просиживал в астрале и ничего не решил. А я решу. Я тебе не крестьянин темный, я археолог. Я привык раскапывать проблемы и находить их корень. Скажи мне, где найти Смерть.
Призрак оторопел. Видимо, с ним еще никто так не разговаривал.
— Ты... не боишься?
— Боюсь! До усрачки! Но еще больше я боюсь жить с мыслью, что из-за меня погибнет ребенок. Или бабка. Или даже ты, идиот лысый, хотя ты уже труп. Давай, колись. Как вызвать эту костлявую на дуэль?
Панкрат заколебался. Пламя свечей затрепетало, словно от хохота. А потом он заговорил. Быстро, отрывисто, словно боялся, что его услышат.
— Зуб против Зуба. Корень против Корня. Когда Зуб Мертвяка встретится с зубом живым — Смерть придет. Забери свой зуб. Зуб твой живой, больной. Вырви его и приложи к Зубу. Тогда явится Она.
— Чего-о-о?! — я аж подпрыгнул на месте. — Мне что, самому себе зуб рвать?! Ты в своем уме?! Я не дантист! Да и зубов у меня больных нет! Вот, смотри!
Я открыл рот и продемонстрировал призраку свою челюсть. Спасибо советской стоматологии в детстве и хорошему гигиенисту во взрослой жизни — зубы у меня были как на подбор. Ровные, белые, без единой пломбы.
Панкрат заглянул мне в рот, и на его призрачной физиономии отразилось такое глубокое разочарование, что мне даже стало смешно.
— М-да, — произнес он с уважением. — Добрый рот. Крепкий. Как у коня.
— Спасибо, блин. И что теперь делать?
Призрак задумался. Потом в его голове, кажется, что-то щелкнуло (пардон за каламбур).
— Тогда чужой. Но добровольно. Должен быть уговор.
— Стоп. То есть, мне нужно найти человека, который ДОБРОВОЛЬНО отдаст мне свой больной зуб? Где я такого идиота найду?
— Не идиота, — Панкрат наставительно поднял палец. — Смелого. Кто боль одолеет ради других.
И тут меня осенило.
***
### Глава 4: Где я становлюсь самым безумным дантистом в истории
— Петр! — закричал я, распахивая дверь дома почтальона на следующее утро. — Петр, мать твою, просыпайся!
Мужичонка выскочил из-за занавески в одних семейных трусах и с ухватом в руке. Вид у него был заспанный и перепуганный.
— Ты че орешь? Пожар?!
— Хуже! — я плюхнулся на лавку. — Мне нужен зуб.
— Так у тебя их полон рот, — Петр машинально пощупал свою скулу. — Или ты мой хочешь?
— Именно. У тебя есть больной?
Петр вытаращился на меня как на психа. Потом, сам того не замечая, потрогал щеку.
— Есть, — признался он нехотя. — Клык нижний. Ноет, зараза. Вторую неделю. В район не доехать — мопед сломался.
— Сколько хочешь за него?
— За зуб?! Ты че, Рома, с катушек слетел? На кой он тебе сдался?
Я вздохнул. Объяснять всю мистическую подоплеку было некогда. Поэтому я перешел на язык, понятный любому русскому мужику.
— Петь, слушай. Дело такое. Есть поверье. Если добровольно отдать часть себя для защиты деревни от... ну, от неурожая, — я чуть не ляпнул «от Смерти», но вовремя осекся, — то карма твоя очистится. И мопед заведется. И пенсию поднимут.
Петр с сомнением посмотрел на меня.
— Прям поднимут?
— Железно. Я тут с шаманом одним советовался.
Врал я вдохновенно. Глаза Петра постепенно загорались. Видимо, перспектива избавиться от зубной боли и вдобавок получить эфемерное повышение пенсии перевесила доводы рассудка. А может, в Гнилых Пеньках все такие странные и привыкли к чудачествам.
— Ладно, — сказал он, обреченно махнув рукой. — Рви. Только чем?
Я вытащил из рюкзака пассатижи, которые накануне позаимствовал из своего рабочего ящика (не спрашивайте, зачем археологу пассатижи — они всегда нужны). Потом подумал и достал бутылку самогона, купленную у Гаврилыча.
— Для анестезии.
Петр побледнел как полотно, но выхлебал полстакана. Я велел ему сесть на табурет и открыть рот.
— Который?
— М-м-м-фыр, — промычал он, тыча пальцем в нижний клык слева. Зуб и вправду был подозрительно темнее остальных.
— Терпи, Петя. Сейчас будет больно. Но это ради общего блага.
— Какого блага?! — взвыл он, но я уже решительно полез пассатижами ему в рот. Хватка у меня железная — сказываются годы раскопок. Я зафиксировал инструмент на зубе и дернул.
Раздался то ли хруст, то ли чавк. Петр заорал дурным голосом, изо рта у него хлынула кровь. А в моих пассатижах, зажатый намертво, желтоватый, с черной точкой кариеса, блестел человеческий зуб.
— Получилось! — завопил я радостно, разглядывая трофей. — Петька, ты герой! Деревня тебя не забудет!
В ответ Петр только выл, прижимая ко рту тряпку, обильно смоченную самогоном. Зрелище было жутковато-комичное: здоровый мужик с вырванным зубом, ухмыляющийся археолог с окровавленными пассатижами и ощущение полнейшего сюрреализма происходящего.
Я бегом вернулся в дом. Сердце колотилось где-то в горле. В одной руке — Зуб Мертвяка, древний, черный. В другой — зуб Петра, еще теплый, живой, с частичками крови. Я положил их на стол рядом друг с другом.
— Ну, давай, — прошептал я. — Корень против корня. Как ты там говорил, Панкрат? Встречайся.
Я аккуратно прижал два зуба друг к другу срезами корней. И ничего не произошло. Секунда. Две.
— Да твою ж мать... — начал было я.
А потом меня накрыло.
Это была не картинка, как в прошлый раз. Это был удар. Я словно выпал из реальности и рухнул в пустоту. Сначала я ничего не видел, только слышал странный, ритмичный звук. Стук. «Тук-тук. Тук-тук». Как будто кто-то качал кровь через аппарат искусственного сердца. Или как будто огромные часы отсчитывали последние секунды.
Я огляделся, понимая, что у меня нет тела. Я просто точка зрения, парящая в серой мгле. Мгла постепенно сгущалась, формируя коридор. Стены были неровными, шершавыми, изогнутыми, с какими-то белыми наростами. Пахло больницей и почему-то мятой.
— Где я? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо, словно из-под подушки.
И тут я понял. Стены были сделаны из кости. Неровности — это пульпа. А белые наросты — зубы. Тысячи, миллионы зубов, вросших друг в друга, образующих тоннель. Я был внутри чьего-то гигантского рта.
— Ахренеть, — прохрипел я, стараясь не поддаваться панике.
В конце коридора что-то зашевелилось. Оттуда, из темноты, ко мне шагнула фигура. Я ожидал увидеть классический скелет с косой. Или старуху в черном балахоне. Или хотя бы нечто ужасное, многоликое, как описывали в книгах по мифологии. Но ко мне вышла она.
Она была похожа на уставшую провинциальную актрису театра, которую забыли загримировать. Худощавая женщина лет сорока пяти, в строгом сером платье и смешных круглых очках в тонкой оправе, которые совершенно не вязались с ее ролью. Волосы убраны в пучок с карандашом. В руках — не коса, а старомодный планшет-клипборд. И единственное, что выдавало в ней нечеловеческую сущность — глаза. Огромные, бездонные, темные, как космический вакуум, с крошечными искорками звезд на дне. И рот. Когда она заговорила, я увидел в ее рту дыру. Не хватало одного зуба. Прямо спереди.
— Роман Сергеевич? — спросила она канцелярским голосом. — Файл номер семь-дробь-девять-А. Заявка на вызов?
— Д-да, — заикаясь, выдавил я. — А вы...
— Куратор сектора «Преждевременные», — отчеканила она. — Можете называть меня Марья Петровна. У меня к вам ряд вопросов.
— Марья... Петровна? — я чуть не расхохотался в голос. — Смерть зовут Марья Петровна?!
— А что вас смущает? — она поправила очки. — У нас, знаете ли, тоже бюрократия. План, отчетность, распределение душ. Думаете, легко управиться с восемью миллиардами индивидов без оргструктуры? Так, — она пробежалась глазами по клипборду, — причина вызова? Вы нарушили пункт 16-Б «Самовольное изъятие артефакта потустороннего происхождения». Зуб мой верните, пожалуйста.
Говорила она тоном библиотекаря, у которого задолжали книгу.
— Ага, сейчас, — я нервно сглотнул. — Прям так и отдал. А что мне взамен?
— А взамен я аннулирую предписание о вашей кончине. Вам вообще не положено было его трогать. Это брак в нашей работе. Один сотрудник халатно отнесся... ну, вы понимаете.
Я вспомнил Панкрата. «Смерть возьмет свое».
— А если не отдам? — спросил я с вызовом, хотя коленки дрожали. Хотя какие коленки, у меня ж тела нет! Но ощущение дрожи было.
Марья Петровна тяжело вздохнула, сняла очки и устало потерла переносицу. Жест был настолько человеческим, что мне стало ее почти жалко.
— Молодой человек, — сказала она. — Вы себе просто не представляете объем бумажной работы, которую запустите. Мне придется списать вас по категории «Несчастный случай с мистическим уклоном», затем провести служебное расследование, а потом еще и ваш файл перебрасывать в сектор «Висяки», а у них там вечный завал. Давайте решим вопрос полюбовно. Я ставлю вам отметку «Выжил при контакте», вы возвращаете мне собственность. И расходимся.
— Но постойте! — я подался вперед (или мне показалось, что подался). — А Панкрат? Что с ним? Он сто лет тут торчит из-за этого зуба! Он душу загубил. Неужели нельзя его отпустить?
Тут лицо Марьи Петровны впервые изменилось. Оно стало... печальным? Она закусила губу, и в этот момент я увидел дырку на месте зуба. Это смотрелось до жути неправильно. У Смерти не должно быть дырок! Это как если бы у бога был насморк.
— Панкрат Ильич, — произнесла она тихо, и в голосе ее звякнул металл. — Это наш самый большой провал. Он украл мой зуб, когда я пришла за его женой. Он думал, что если лишит меня части силы, то сможет торговаться. Выторговать ей жизнь. Но в правилах нет исключений. Жена умерла. А Панкрат остался привязан к зубу. Знаете, что я ему сказала тогда?
— Что?
— Я сказала: «Ты не вернешь ее, но если хочешь искупления — храни этот зуб. Пока не найдется человек, который отдаст свой добровольно. Только тогда контракт разорвется». Я думала, это невозможно. Кто добровольно отдаст часть себя? А вы смогли. Вы... изменили правила игры, Роман Сергеевич.
Меня осенило. Так вот в чем дело. Петька, мой бедный Петька с похмелья, стал ключом! Его больной клык был платой за свободу Панкрата.
— Так Панкрат свободен? — спросил я.
— Как только вы вернете мне зуб, — кивнула Марья Петровна.
— А гарантии? — во мне проснулся потомственный барыга, торговавшийся еще с призраками. — Я отдам зуб, а вы меня — того. В расход. Как свидетеля.
Марья Петровна посмотрела на меня бездонными глазами и улыбнулась. Улыбка без одного зуба — жуткое зрелище.
— Роман, милый. Если бы я хотела вас убить, меня бы даже отсутствие зуба не остановило. Я — Смерть, как-никак. Но я не хочу. Вы забавный. И вы вернули мне веру в бюрократию. Так что давайте. Верните собственность. И живите спокойно.
Я задумался. В моем кармане, в реальном мире, лежал чертов Зуб Мертвяка.
— Хорошо, — сказал я. — Забирайте. Но у меня условие. Панкрата пропустите по высшему разряду. Без мытарств. Он все-таки мужик был хороший, хоть и с заскоками.
— Принято, — кивнула Смерть. — Сейчас оформлю.
Она черкнула что-то на планшете. Раздался звон, похожий на звук микроволновки. И коридор начал таять.
— Прощайте, Роман. Постарайтесь в ближайшее время не выпадать из обоймы. А то бумаг не оберешься.
И я рухнул обратно в свое тело.
***
### Глава 5: Где я переписываю судьбу со скидкой
Я очнулся на полу своей избы. Голова гудела, во рту стоял металлический привкус, словно я облизал батарею. В пальцах был зажат только один зуб — желтый, кариозный, принадлежащий Петру. Зуб Мертвяка исчез. На его месте темнело пятно, похожее на ожог.
Я сел, тряся головой. Солнце светило в окно совсем не так, как утром. Судя по теням, был уже вечер. Сколько я провалялся в отключке? Я посмотрел на стол — огарки свечей, лужа воска, следы моего безумия.
— Панкрат? — позвал я неуверенно.
Ответом была тишина. Но не та гнетущая, давящая тишина, которая стояла в доме раньше. Это была обычная, деревенская, мирная тишина, наполненная стрекотом сверчков и далеким лаем собак. Дом словно выдохнул. Из углов пропало ощущение чужого взгляда. Я понял — он ушел. Панкрат Ильич, великий и ужасный знахарь, наконец обрел покой.
Я поднялся на ноги и подошел к тому месту в подполе, где нашел странное захоронение. Камни осыпались. Я разгреб их и увидел череп. Человеческий череп, старый, без нижней челюсти. Он лежал, уставившись пустыми глазницами в землю, словно смотрел в ад. Но на темени его сиял СВЕТ. Крошечная, как семечко, светящаяся точка.
Я протянул руку и коснулся ее. В голове раздался последний отзвук голоса Панкрата: «Благодарствую, паря. Дом твой». И точка погасла.
В дверь робко постучали. Я, пошатываясь, вышел из дома. На крыльце стояла баба Нюра, моя древняя соседка. Она смотрела на меня со странной смесью страха и уважения.
— Управился? — спросила она.
— Управился, — кивнул я.
Бабка вдруг упала на колени прямо в грязь и поклонилась мне в ноги.
— Спаси тебя Христос, Роман Сергеич! Век молиться за тебя буду!
— Да вы что, встаньте! — я кинулся поднимать ее. — Не надо!
— Надо, — упрямо сказала она. — Мы уж и не чаяли, что избавимся от напасти. Ты не знаешь, а он, Панкрат-то, последние годы лютовать начал. То скотина у соседей пропадет, то куры не несутся. Все из-за зуба проклятущего. Мы уж и батюшку привозили, и муллу вызывали. Никто не брался. А ты, москвич, справился.
Я вдруг разозлился.
— Так какого черта вы меня не предупредили?! Я ж мог сгинуть!
— А ты бы послушал? — бабка посмотрела на меня хитро. — Ты ж упрямый как осел. Мы уж видим, какой. Таким только через свою шкуру познавать. Зато теперь ты настоящий хозяин. Земля тебя приняла.
Я стоял посреди двора, грязный, пропахший дымом и страхом, но счастливый как никогда. Приняла, значит.
На следующий день я проснулся знаменитым. Ну, в масштабах Гнилых Пеньков. Ко мне на участок началось паломничество.
Первым приковылял Петр. С распухшей, но счастливой мордой. За ним — еще трое мужиков, которых я не знал.
— Слышь, Роман! — закричал Петр, зажимая щеку. — Ты, это... говорят, ты теперь вместо Панкрата. Зубы рвешь!
— Чего?! Я не рву! — открестился я. — Это был единичный случай. Терапия. Шоковая.
— А мне помогло! — радостно сообщил Петр. — Зуб болеть перестал, мопед завелся, а почту мне сегодня премию выписали! Ты волшебник, Роман!
Мужики закивали. Я увидел, как они мне верят. Они действительно думали, что ко мне перешла сила Панкрата. Я раскрыл рот, чтобы все объяснить про Смерть, про зубы, про бюрократию, но потом закрыл. Кто я такой, чтобы рушить чужие иллюзии? Им нужен знахарь. У них нет нормальной больницы ближе чем за двести километров. А я, может, и не знаю заговоров, но руки у меня ловкие, самогон есть, анальгин в аптечке имеется.
— Ладно, — сказал я обреченно, садясь на табурет. — Кто первый? Только чур, добровольно! И с бахилами. Если у кого флюс — сразу идите в район. Я не Господь Бог.
Так я стал Романом Сергеичем, сельским дантистом поневоле. Хотя рвал я зубы строго по старинке, без затей, с каждым днем я чувствовал, что делаю что-то важное. Я лечил людей. Не так, как Панкрат — не мучил, а помогал. И постепенно до меня дошла простая истина, которую я искал во всех своих археологических экспедициях.
Счастье — это не квартира в Москве. Не ипотека. И даже не клад. Счастье — это когда ты можешь вырвать зуб соседу, а он тебе за это еще и спасибо скажет.
Прошло три месяца. Дом я отремонтировал. Крапиву вывел. Даже клумбу разбил. Светка прислала мне фотографию своего нового мужа — у него была такая слащавая улыбка, что мне немедленно захотелось найти у него кариес. Но я сдержался. С нее станется прислать ко мне коллекторов.
Вечерами я сижу на новом, добротном крыльце, пью чай с мятой и смотрю на закат. В нагрудном кармане у меня больше нет Зуба Мертвяка. Но есть коробочка с зубом Петра. Как талисман. Напоминание. В ключевые моменты жизни надо просто поступать по-человечески. Не хитрить со Смертью. Не пытаться ее обдурить. А спокойно поговорить и решить вопрос полюбовно. Смерть, как выяснилось, — баба вменяемая. И бюрократию не любит так же сильно, как мы все.
Иногда, очень редко, в своих снах я вижу Панкрата. Он стоит на берегу какой-то светлой реки, лысый, кряжистый, в белой рубахе. И машет мне рукой. Рядом с ним стоит женщина — должно быть, его жена. И у них на двоих — полный рот зубов. Значит, все хорошо.
Что же касается меня — я счастлив. У меня есть дом, любимое дело и стабильный доход в виде куриных яиц, самогона и безграничного уважения местных алкашей. А что еще нужно для хэппи-энда в современной России? Разве что Зубная фея, в существование которой я, кажется, тоже теперь верю. Но это уже совсем другая история.