Сергей тревожно заворочался во сне и, сдавленно вскрикнув, в испуге открыл глаза, яркая луна заглядывала через незанавешенное окно, образуя на полу светящуюся, мерцающую дорожку. И вот в этом призрачном сиянии, прямо напротив кровати, сидела мама, неподвижная и тихая, смотрела на него и тихо улыбалась — совсем как в детстве, когда она приходила проверить, спит ли её поздний, вымоленный сынок.
Сергей почувствовал, как по спине, пробежал предательский, липкий холодок, и он рывком сел, свесив ноги с кровати. Простыня сползла на пол.
— Ма! Ты чего? — голос прозвучал сипло и громко в ночной тишине. — Сердце, что ли, болит? Да говори же!
От резкого движения и этого тревожного, почти детского крика молодая жена Сергея Настя проснулась, вздрогнув всем телом, и инстинктивно, стыдливо, будто её застали врасплох, натянула одеяло к самому подбородку, широко раскрыв испуганные глаза на призрачную фигуру в лунном свете.
Пожилая женщина не спеша, с тихим скрипом суставов, потянувшись, погладила сына по взъерошенной голове.
— Чего ты, раскричался? — прошелестел её голос, знакомый до боли и вдруг чужой в этой полуночной сцене. — Ночь на дворе, Серёженька.
— Мы же спим.
Старушка улыбнулась в луче шире.
— Да спите, что уж, — протянула она, и вдруг её взгляд, злобно зыркнул на спрятавшуюся за мощной спиной мужа Настю. — Благоверная-то твоя… на всю кровать разлеглась. Неудобно тебе, сынок. Иди ляг в мою постель. Там просторно, одиноко.
Сергей округлил глаза, в которых смешались недосып, испуг и нарастающее раздражение.
— Мама! Да ты в себе ли? Оставь нас, Христа ради! Спать хотим!
Но старушка не сдвинулась с места, лишь её тень на стене колыхнулась, и она затянула тоненько, визгливо:
— Змея подколодная… сынка от матери отвратила… Не хочет больше кровь свою, кровиночку… Чтобы его тетешкали…
Она сползла со стула, странно обмякнув, и, всхлипывая, негромко, поплелась к себе в комнату, оставив за собой шлейф обиды.
— Прости, Настюш, — обернулся Сергей к жене, лицо его было бледным и растерянным в лунном свете. — Она же старая… Не знаю, что на неё нашло…
Настя, всё ещё испуганная, лишь кивнула, сглотнув комок в горле.
— Я понимаю, Серёж… — прошептала она, вцепляясь в край одеяла. — Вот только…
Но не договорила, лишь взгляд её, полный непонятной для мужа жалости и ужаса, скользнул в темноту за дверь.
Сергей приподнял удивлённо брови, ожидая продолжения, но жена лишь обречённо покачала головой.
— Ничего… Давай спать.
А за тонкой стеной Вера Васильевна, родившая своего Серёжу поздно, уже за сорок, от кого — в деревне никто не знал, да и сама она об этом никогда не распространялась, муж-то её, Егор, помер за десять лет до рождения мальчонки, и даже когда, вернувшись из армии, взрослый сын пристал к ней с расспросами, сказала, как отрезала: «Мой ты и больше ничей, дала под старость лет слабину и не жалею — нет!», — Вера Васильевна не спала, прислушиваясь к шёпоту за стеной.
Серёга не был в её семье единственным — ещё две сестры, старшие, вот только разница в возрасте больше двадцати лет. Они-то и не дали тогда беременной, отчаявшейся матери совершить грех, наверное, смертный, обещали помогать во всём, на ноги поставить, хотя у обоих уже свои дети были. Так бы рос пацан, кленочек да ягодка, у трёх нянек, избаловали бы в конец, только мужья сестёр спохватились вовремя, не дали бабьему царству малого испортить, и у Серёги вместо одного отца образовалось сразу два — в меру строгих, в меру любящих. Они и вылепили из паренька настоящего мужика.
После армии Сергей в город подался, в институт поступать — мать сначала плакала, а потом успокоилась, но задрала нос перед соседками:
— Вот, мол, какой сынок вырос, выучится, вернётся обязательно, да невесту привезёт городскую, интеллигентную, ни чета деревенским девкам!
Только Сергей жениться не спешил: отучившись, завербовался на буровую по специальности, в северные края, где ветер гуляет по бескрайней тундре и мысли становятся ясными, далёкими от материнских вздохов у порога.
За стеной, в темноте, Вера Васильевна, вспоминала, как всё должно было быть. Сын её, Сергей, деньгами мать не обижал, присылал каждый месяц и немало — целые пачки хрустящих, пахнущих дальними городами купюр. Только куда ж ей, старой, такая прорва? Не тратила, конечно, от всего отказывалась, всё сыночку откладывала, берегла, ждала, как вернётся родненький да не один, а с невестой-красавицей. Мечтала, что врачиху привезёт. Или учительницу. Высокую, стройную, себе под стать, и чтобы обязательно Алла или Светлана была, ну или Регина на худой конец — имя солидное, городское, звонкое.
А тут третьего дня — телеграмму приносит мальчишка-почтальон, а в ней коротко: «ВСТРЕЧАЙ. ЕДУ С ЖЕНОЙ». Засуетилась тогда Вера Васильевна, всё поняла — мечта заветная рукой подать! Её мальчик едет и не один, невесту, значит, Аллочку везёт! Принялась планировать, какую свадьбу закатит, чем сельчан удивлять станут, даже в ателье местное сбегала, отрез на платье для Аллочки приглядела — синий, в мелкий цветочек. Так размечталась старуха, что сама поверила в собственный вымысел, и сердце заходилось в сладкой, щемящей тоске ожидания.
А когда молодые на пороге её чистенького, выскобленного до блеска дома возникли — чуть волком не взвыла от разочарования. Разве это сужёная? Рядом с её сыночком, таким широкоплечим и ясноглазым, стояла девушка невысокая, с округлившимся животом, тонкими руками и ногами — такими хрупкими, что, казалось, вот-вот переломятся. Лицо бледное, а глазищи огромные, в пол-лица, смотрят испуганно.
— Вот, мама, знакомься, — подтолкнул сын в дом эту пигалицу, и голос его звучал гордо и нежно. — Это жена моя, Настя.
А у Веры Васильевны даже ноги подкосились от увиденного, и вырвалось горестно само собой:
— А где же Аллочка?
Сергей нахмурился, даже брови сошлись в одну тёмную сердитую полосу.
— Ты чего, ма? Какую Аллу плетёшь? Ошалела от счастья? — говорил он резко, защищая своим телом съёжившуюся девушку. — Вот, говорю же, Настя — жена моя законная.
И вёл её за стол, сажал, хлопотал, говорил, что скоро они её, мать, внуком порадуют.
А у Веры Васильевны в голове помутнело от этой новости и от вида этого огромного, чужого живота. Как же платье для Аллочки? Платье-то она приглядывала, да только не для Насти — для другой, выдуманной, ненастоящей. Вечером, когда невестка, измученная дорогой, спала, стала она сыну выговаривать, шёпотом злым и дрожащим, что не оправдал материнских надежд, осрамил. Только Сергей отмахнулся раздражённо, устало:
— Смирись, мать. Это мой выбор. Хорошая она. Сама поймёшь, как познакомитесь ближе.
Только не собиралась Вера Васильевна сдаваться — не о такой невестке мечтала! Принялась сына настропалять, шипеть, как змея:
— Отвези её назад, она порченная! А ты себе интеллигентную найди! Как с таким животом свадьбу играть?
У Сергея челюсть отвалилась от таких слов.
— Да ты чего, мать? Это мой ребёнок! Мой! А свадьбу мы ещё в том году справили, я же тебе писал!
Вера Васильевна даже расплакалась — не поверила тому письму, не мог её сын, её гордость, жениться на поварихе бригадной. Всё ждала, что образумится и Аллу привезёт. Стали даже ругаться, впервые по-настоящему, жестоко, и сын ушёл, хлопнув дверью.
А ночью — вот какой фортель выкинула старая душа — пришла на сыночка, спящего полюбоваться, как в детстве, в тишине, украдкой, думая, что он один. И увидела другое.
Наутро Серёжа, бледный и решительный, огорошил мать сообщением, что в город уезжает, устраиваться на новую работу, что жену оставляет здесь, на её попечении, и чтобы они, девочки, не ссорились. Он приезжать будет часто, а потом, как устроится, всех в город заберёт. Свекровь, выслушав, даже руки мысленно потерла — холодное, мелкое торжество кольнуло в груди. Теперь-то уж она неугодную, чужую кровинушку под своим кровом выживет, покажет, где раки зимуют! И принялась тут же, в уме, воплощать давно задуманный чёрный план, рассказывая соседкам, пришедшим на огонёк, о мифической Алле, о свадьбе пышной, которую она, мать, сыночку закатит, как только тот вернётся к здравому смыслу и прогонит эту жалкую Настьку.
Настя в первые дни пыталась защищаться, робко уверяла, что Сергей — её законный муж, а скоро и сынок его на свет появится, их общая кровинка, но свекровь лишь отмахивалась с таким презрительным шипением, что у девушки сводило живот.
— Как женился, так и разженятся, — бубнила Вера Васильевна, не глядя на невестку. — Окрутила мальчонку, думаешь, твоя взяла? Накося выкуси!
И фиги крутила у самой девчонки под носом, доводя её до слёз, до такой истерики, что та потом ночами в подушку рыдала от бессилия. А когда сын на побывку приезжал, уж какие басни рассказывала про неверность Насти, про то, как невестка её, старую, голодом морит, да за каждую провинность бьёт и попрекает куском хлеба. Но Сергей только пальцем у виска крутил, раздражённо отворачивался — не верил матери, конечно, куда уж худенькой беременной девчонке справиться со здоровенной, крепкой деревенской бабищей, в которой сидела злость, и обида десятилетий! А Настя… Настя свекрови не перечила, терпела всё и мужу не жаловалась, едва сдерживая слёзы, — так хотелось родственников заиметь, тёплых, ведь Серёжа так часто рассказывал, что мама у него — самая добрая, самая лучшая на свете. Вот и ждала, что старушка перебесится, оттает, увидит её хорошую душу. Да куда там! Вера Васильевна «колдовать» побежала, соседкам нашептывала, что нужно приворот с сына снять, который невестка на него навела, вот тогда-то сыночек одумается и Аллу в дом приведёт, настоящую.
Однажды Сергей приехал в деревню без предупреждения, соскучившись по жене, и вот что увидел: Настя на холодной лавочке у калитки сидит, в одном лёгком платьице, хотя уже осенний ветерок злой, и не плачет даже, а просто смотрит в пустоту, и лицо у неё серое, безжизненное. Кинулся к жене с расспросами, обнял, а она и расплакалась вдруг, тихо, беззвучно, вся дрожа:
— Отпусти меня, Серёжа… Сил больше нет. Я назад, в город, вернусь, у меня там комната… Тебя не потревожу, сами как-нибудь справимся…
Оказалось, Вера Васильевна весь дом с утра «травами» потравила от тараканов — и сама к подруге ушла, — а девчонку беременную, чувствительную, весь день рвало от едкого, удушливого дыма, чуть желудок наизнанку не вывернуло, да идти-то и некуда было, постылой. Сергей, не говоря ни слова, в дом кинулся, побросал вещи Насти в сумку, хватаясь за стену от ярости, и на ближайший автобус её поволок, крепко держа за локоть. Ещё не хватало, чтобы его собственная мать его же ребёнка угробила!
Уж как Вера Васильевна тогда радовалась, что девку ненавистную сын увёз, всех в деревне в гости зазывала, новость растрезвонила:
— Наконец-то за ум взялся, скоро Аллу знакомить приведёт!
А молодые поселились в тесной комнатке общежития — в тесноте, да не в обиде, и вскоре сынок их на свет появился, Алёшенька, крохотный, с огромными, как у матери, глазами. Потом квартиру в ипотеку взяли, зажили своим маленьким, но прочным миром. Свекровь к Насте носа не казала, даже внука поглядеть не надумала — так и не смирилась, упёрлась, что сын ей невесту достойную в дом не привёл.
Сергей, конечно, злился на мать, кипел от несправедливости, только вот человек она ему самый родной, её из сердца не выкинешь, как ни старайся. Навещал её в деревне частенько, один, да и Настя, добрая душа, сама гостинцы передавала, варенье своё, печенье. Но старушка была непреклонная, железная: передачки демонстративно в мусор отправляла, а сыну всё одно твердила, чтоб одумался, «правильную» жизнь начал. И Сергей рассердился не на шутку в один из визитов, крикнул, что давно в груди копилось:
— Что ж ты, мама, творишь? Меня без отца вырастила и внуку своему такой же доли желаешь?
Разговор получился жёсткий, безжалостный, и обиделся сын крепко, дорогу в дом матери, казалось, забыл. Да как некстати — ведь один он у неё рядом остался, сёстры разъехались к своим взрослым детям, с внуками возиться, а старуха почитай сама себе предоставлена, в полной тишине да с горькими думами.
Настя уговаривала мужа, что бросать свекровь одну нельзя, грех, а Сергей упёрся, молчал, твердил сквозь зубы:
— Не поеду. И всё.
Только однажды Настя сон тревожный увидела, ледяной, и наутро принялась уговаривать мужа:
— Поезжай, Серёж, проверь, чует моё сердце — беда.
Приехал Сергей — да вовремя: упала Вера Васильевна, ногу подвернула на скользком полу, не до кровати, не до крыльца не доползти, лежала, стонала. Увёз Сергей мать в больницу, принялся ездить к ней, ухаживать, вину тяжёлую чувствуя, а санитара в помощь привлёк — небольшими деньгами и сладкими подарочками, чтобы присматривал, когда сам не может.
Вот только очень скоро на объект, в дальнюю область, отослали — срочные работы, и Сергей, проклиная всё на свете, укатил, оставив мать в больнице. Вера Васильевна осталась одна, брошенная, по её ощущениям, всеми, и пришлось Насте, скрипя сердцем от старого страха и обиды, в ту больницу поехать: свекровь лежачая, сама себя не обслужит, а прыгать вокруг злобной, ядовитой старухи, понятное дело, никто из деревенских не хочет.
Собрала она Алёшеньку, тёпленького, сонного, памперсов купила целую сумку, еды домашней, пирожков с капустой наготовила, будто в дальнюю дорогу. Как зашли в палату — свекровь от злости и стыда даже к стене отвернулась, одеяло натянула на глаза, будто её привезли позорить. А Настя, вздохнув, сына на стул к окну усадила, сама принялась больную обихаживать: моет её осторожно, тёплой водой, перестилает промокшее бельё, а та под её руками коченеет, зубами скрипит от бессильной злости, но молчит, сжавшись в комок обиды.
Алёша же, отважный исследователь, всю бабушку разглядывает большими, наивными глазами.
— Мамочка, — шепчет он громко, показывая пальчиком. — Это кто?
Улыбнулась Настя сквозь усталость, погладила сына по голове.
— Это, сыночек, бабушка твоя. Ты её погладь, пожалей, и она быстрее поправится, нам с папой помогать станет.
Малыш, не раздумывая, подошёл к койке, протянул ладошку и осторожно провёл ею по жёстким, сереньким волосам старухи. А она… она глянула на него украдкой, из-под полуприкрытых век, и дыхание её перехватило: уж как на Серёженьку маленького внучок похож! Прямо вылитая ягодка, кровиночка родненькая, тот же взгляд ясный, та же родинка у виска. Но молчит, упёртая, даже губу закусила до крови, чтобы не расплакаться тут же, при невестке.
Настя, закончив с процедурами, на тумбочке салфетку чистую расстелила, контейнер с едой поставила.
— Вы простите, Вера Васильевна, что так бесцеремонно… — голос её дрогнул. — Это мера, вынужденная. Завтра Серёжа из командировки вернётся, дальше он уже сам.
Взяла сына за руку и к двери повела. И тут старуха не выдержала, расплакалась тоненько, так завыла, словно рана в душе её разверзлась:
— Настенька… ты прости меня, старую дурру… Спасибо, что внука показала… Теперь уж и помирать можно…
Настя аж запнулась на пороге, обернулась, глаза широко раскрылись от неожиданности.
— Вы о чём, Вера Васильевна? Какой помирать? Только с внуком познакомились! Нет, — твёрдо сказала она, и в голосе впервые зазвучала не робость, а сила. — Так не пойдёт.
А потом… потом старушка потихоньку стала ходить, опираясь на палочку, и всё невестку в окно высматривала, ждала. Перед соседками по палате, теми самыми, что видели её чёрную злобу, стала хвастаться, расправляя плечи:
— Какая у меня Настенька-то чудесная! Сами видели — каждый день женщина с сыном приезжает! Малыш бабушку обожает, просто!
И правда, Алёша обнимал нежно, что-то всё шептал на ухо, смешное, и старушка расцветала прямо на глазах, не спускала с него глаз, как с самого большого сокровища. Давно уже она повинилась перед Настей, выпросила прощение за всю свою злобу, за «Аллу» эту проклятую.
— Хорошо, что Алёшеньку понянчить успела, — вздыхала она однажды. — Успею ли Аллочку побаловать?
Как услышала Настя про «Аллу» — прямо заледенела вся, внутри всё сжалось от старой боли. А пожилая женщина рассмеялась негромко, по-доброму.
— Не сердись, милая. Я из ума не выжила. Сама троих родила — неужели не вижу, что ты на сносях? — и обняла невестку за плечи, похлопала по руке. — А вон, пятна на скулах… Девка будет. Красоту в мать. Не переживай — родишь, вернётся всё.
Посёлок свой Вера Васильевна теперь навещает как дачу — у сына с невесткой живёт, в той самой квартире, которую когда-то не признавала. Насте рожать скоро, и свекровь, забыв про былые обиды, уж как хлопочет, крутится, всё норовит помочь, накормить, прибрать. Ведь сколько времени она упустила, сколько любви недодала — нужно успеть загладить свой грех, а там уж и помирать можно, с чистой душой. Теперь она точно уверена, что Серёженька её рядом с правильной женщиной. А что не из интеллигентов? Да и Бог с ним. Главное — что он счастлив, дом свой построил, деток народил, мать не забывает. Остальное — не имеет значения.