Через час она стояла перед дверью квартиры в сталинской высотке. Дом был старый, но добротный, с широкими лестничными пролётами и сохранившейся лепниной. Елена нажала кнопку звонка. Внутри прозвучала длинная, дребезжащая трель.
За дверью послышались шаги — уверенные, мужские, но какие-то слишком энергичные для семидесяти двух летнего старика. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и Елена остолбенела.
На пороге стоял мужчина, примерно, её возраста. Высокий, поджарый, с тёмными вьющимися волосами, чуть тронутыми сединой на висках. Одет он был по-домашнему — в белую футболку и джинсы, но даже в этом простом облачении выглядел так, словно сошел с обложки журнала «Авиация и спорт». Широкие плечи, загорелое лицо, насмешливые серые глаза, которые смотрели на неё с каким-то оценивающим, почти нахальным прищуром. Он был красив — той самой породистой, уверенной красотой, которая действует на женщин безотказно.
— Вы к кому? — спросил он низким голосом, в котором слышалась лёгкая хрипотца.
— Мне нужен Иван Фомич Ливанов, — произнесла Елена, с трудом возвращая себе деканский тон.
— Отец вышел в аптеку. Будет минут через двадцать. — Он облокотился о дверной косяк, продолжая её разглядывать. — А вы, я так понимаю, из стана врага? Сорокина-младшая?
Елена вспыхнула.
— Во-первых, никакой я не враг. Во-вторых, что вы себе позволяете? Мы даже не знакомы.
— Ну почему же, — он улыбнулся, и улыбка эта ей сразу не понравилась — слишком самоуверенная, слишком хозяйская. — Я Кирилл Иванович Ливанов. Сын того самого престарелого Ромео, который решил жениться на вашей матушке. А вы — дочь той самой Джульетты предпенсионного возраста. Стало быть, мы с вами — будущие сводные родственники. Забавно, правда?
— Ничего забавного в этом не вижу, — отрезала Елена. — И, судя по вашему тону, вы тоже не в восторге от этой затеи.
— В точку, — Кирилл перестал улыбаться. — Входите. Раз уж мы оказались в одной лодке, давайте поговорим, пока я жду отца. Заехал в гости, а он в аптеку убежал.
Он посторонился, пропуская её в квартиру. Елена вошла, стараясь держать спину прямо. Квартира была просторной, но запущенной. Видно было, что здесь давно не было женской руки. В гостиной — старый кожаный диван, книжные полки до потолка, набитые технической литературой, и большой глобус в углу. На столе — чашки с засохшей кофейной гущей.
— Присаживайтесь, — Кирилл указал на диван. — Кофе? Чай? Что-нибудь покрепче?
— Чай, — сухо ответила Елена, присаживаясь. — Чёрный, без сахара.
— Ага, — он усмехнулся, ставя чайник. — Горький, как и жизнь. Понимаю.
Пока он возился на кухне, Елена рассматривала фотографии на стене. Вот молодой Иван Фомич в лейтенантской форме. Вот мальчик лет десяти с моделью самолёта — видимо, Кирилл. А вот женщина — миловидная, с мягкой улыбкой. Покойная жена.
— Значит, вы тоже против этого брака? — спросила она, когда Кирилл поставил перед ней чашку с чаем и уселся напротив.
— Против? — он фыркнул. — Я в бешенстве. Отцу семьдесят два года. Семьдесят два! В этом возрасте пора думать о душе, а не о женитьбе. Я ему так и сказал: «Пап, ты с ума сошёл». А он в ответ: «Ты, Кирилл, за сорок пять лет ни разу не женился, так что не тебе меня учить семейной жизни».
— А вы действительно ни разу не были женаты?
— Не был, — он откинулся на спинку дивана. — И не вижу в этом проблемы. Свобода, знаете ли, дорогого стоит. Я летаю, вижу мир, у меня нет обязательств. А тут — на тебе: отец, старый консерватор, вдруг решил обзавестись семьёй.
— Понимаю, — медленно произнесла Елена. — Моя мать тоже... внезапно. Я пыталась с ней поговорить. Бесполезно. Она говорит, что имеет право на счастье.
— И мой ту же песню поет, — Кирилл подался вперёд. — «Имею право на счастье». Счастье, блин. Ладно бы просто роман завел, а лучше – собаку, хобби. Но жениться? С юридическими последствиями? Он же всё имущество на неё перепишет, вот увидите.
— Этого я и боюсь, — тихо сказала Елена. — Квартира, дача... Моя мать — вдова академика, у неё есть что терять. Ваш отец... Простите за прямоту, но я не знаю, какие у него мотивы.
— Вы думаете, он охотится за наследством? — Кирилл прищурился.
— Я этого не говорила. Но риск существует.
Кирилл помолчал. Потом вдруг рассмеялся — коротко, невесело.
— Знаете, а вы мне начинаете нравиться. Вы, хоть и выглядите как школьная училка, мыслите трезво… хватко, как деловой человек. Мы с вами заодно. И если мы не хотим, чтобы наши предки натворили глупостей, нам нужно действовать сообща.
— Что вы предлагаете?
— Для начала — обмен информацией. Вы знаете что-то такое, чего не знаю я? И наоборот. Потом — скоординированные действия. Вы давите на свою мать, я — на своего отца. Если не поможет, будем думать дальше.
Елена смотрела на него, пытаясь понять, насколько ему можно доверять. Слишком красив. Слишком самоуверен. Слишком... нахален. Но в его серых глазах светился трезвый, цепкий ум. И интересы их действительно совпадали.
— Хорошо, — сказала она, протягивая руку. — Договорились. Союз против романтиков.
— Союз циников, — поправил он, пожимая ей руку. Его ладонь была тёплой, сухой и неожиданно сильной. — Будем на связи, Елена...
— Алексеевна.
— Елена Алексеевна, — он слегка поклонился. — А я — Кирилл. Можно без отчества. Всё-таки мы почти родственники.
Она выдернула руку, взяла со стола визитку с его телефоном и, не прощаясь, вышла. Уже на лестнице она заметила, что у неё дрожат пальцы. «От злости», — сказала она себе. Но в глубине души знала: не только от злости. Что-то в этом лётчике-ловеласе выбило её из колеи. Что-то, с чем она не сталкивалась уже много лет — живой, волнующий интерес мужчины, пусть даже и замаскированный под колкости.
«Ерунда, — подумала она, вызывая лифт. — Просто нервы. Это просто нервы».
Но когда лифт приехал, она всё ещё прижимала ладонь к щеке, чувствуя, как та предательски горит.
В это же время в квартире номер семь Кирилл Ливанов стоял у окна и смотрел, как строгая фигура в сером костюме выходит из подъезда. «Серая мышь, — подумал он, но тут же поправил себя. — Нет. Мышь, может, и серая. Но зубки у неё острые. И глаза... глаза красивые. Чёрт».
Он налил себе коньяка и сел ждать отца. Союз с Еленой Алексеевной — это было неожиданно, но правильно. А то, что она его взволновала — это просто временное помутнение. От недосыпа. Или от перелёта. Или от того, что он уже месяц был без женщины.
«Точно. Просто давно не был… », — решил он и залпом выпил коньяк.
Но где-то в глубине души уже понимал: дело совсем не в этом.
*****
На следующее утро Кирилл проснулся в своей квартире на двадцать третьем этаже с видом на лес. Проснулся, как просыпался всегда — резко, будто от толчка, без всяких там «потягушек» и кофе в постель. За сорок пять лет он привык вскакивать по первому сигналу, хоть будильника, хоть внутренних часов. Армейская привычка, вбитая ещё в лётном училище: если ты не управляешь своим утром, оно начнёт управлять тобой.
Он сунул ноги в тапочки, прошёл на кухню, щёлкнул кофемашиной. Квартира была стерильно-современной, почти безликой. Ни одной лишней вещи. Белые стены, хромированные поверхности, огромная плазменная панель, кожаный диван цвета мокрого асфальта. Дорого, но пусто. Женщины, бывавшие здесь, называли это «логовом холостяка-эстета».
Телефон на столе завибрировал. Он глянул на экран: «Илона, стюардесса, рейс 202». Сбросил. Через минуту — снова: «Марина, галерея, скучаю». Сбросил. Третье сообщение: «Кирилл, это уже не смешно, ответь!!!» — от некой Карины, фамилию которой он забыл. Телефон полетел в кресло.
В этом был весь Кирилл Ливанов. Ловелас, как называли его коллеги. Бабник, как говорили за глаза. Старый холостяк, как честно называл он себя сам. Ему было сорок пять, он был командиром экипажа на международных рейсах, зарабатывал отлично, выглядел так, что девушки в барах сами подсаживались к его столику, и ни разу в жизни не был женат. Ни разу. Даже в мыслях.
Почему? Он и сам не знал. Вернее, знал, но формулировать не любил. Семья — это якорь. Жена — это обязательства. Дети — это навсегда. А он привык к небу, к тому ощущению, когда заходишь на посадку где-нибудь над Бангкоком, а через двенадцать часов уже пьёшь эспрессо в Милане. Кто захочет променять это на вечерние скандалы из-за немытой посуды? Никто. Вернее, он — точно нет.
Но сегодня мысли его были заняты не небом и не надоедливыми пассиями. Вчерашний визит Елены Сорокиной не выходил у него из головы. Эта строгая, застёгнутая на все пуговицы женщина с голосом классной дамы и глазами раненой лани чем-то зацепила его. Он пытался отмахнуться от этого ощущения, но оно возвращалось.
— Бред, — сказал он вслух и допил кофе.
Телефон ожил снова. На этот раз на экране высветилось: «Отец».
— Да, пап.
— Кирилл, я надеюсь, ты не забыл про обед? — голос Ивана Фомича звучал сухо, как всегда, но Кирилл уловил в нём нотки напряжения. — У меня к тебе серьёзный разговор.
— Если опять про твою Людмилу Ивановну, то я уже всё сказал.
— Это не телефонный разговор. Приезжай в три.
И отключился. Кирилл мрачно посмотрел на замолчавший телефон. Отца он любил, но понимал его с трудом. Всю жизнь Иван Фомич проработал в закрытом КБ, где занимался какими-то секретными разработками, о которых семье не говорил ни слова. Дома он появлялся редко, эмоций почти не проявлял, и единственным, что связывало отца и сына, была общая любовь к небу — правда, Кирилл летал на самолётах, а Иван Фомич их проектировал.
Когда умерла мать, отец словно окаменел. Пять лет молчания, пять лет одиноких вечеров с техническими журналами. И вдруг — танцы в парке, романы, женитьба. Это не укладывалось в голове.
Ровно в три он подъехал к отцовскому дому. Квартира встретила его запахом разогретого борща и чем-то новым, незнакомым — кажется, духами. Женскими. Кирилл насторожился.
Иван Фомич сидел на кухне в отглаженной рубашке, что само по себе было событием (обычно он ходил дома в старом свитере).
— Присаживайся, — сказал он, указывая на стул. — Борщ на плите.
— Я не голоден. Давай сразу к делу.
— Хорошо, — Иван Фомич выпрямился. — Ты знаешь уже, что я решил жениться. Я хотел сообщить тебе, что мы с Людочкой решили, что свадьба состоится примерно через два месяца. Скоро подадим заявления. Я предупреждаю заранее и хочу, чтобы ты к дню моей свадьбы отложил все свои дела, и был на торжестве.
Кирилл молча смотрел на отца, пытаясь понять, шутит он или нет. Шуток Иван Фомич не признавал никогда.
— Пап, тебе семьдесят два.
— Я знаю свой возраст, Кирилл. Спасибо, что напомнил.
— А ей сколько? Семьдесят?
— Шестьдесят восемь.
Кирилл расхохотался — резко, даже зло.
— Шестьдесят восемь! Два пенсионера решили поиграть в свадьбу? Пап, вы что, сговорились? Может, вы ещё и детей планируете?
Иван Фомич не улыбнулся.
— Ты закончил?
— Нет, не закончил. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Старик-инженер женится на вдове академика. У неё, небось, квартира в центре, дача, сбережения, на которые претендуют наследники? Ты знаешь, что я сейчас думаю?
— Могу догадаться, — голос Ивана Фомича стал холодным. — Ты думаешь, что твой отец — брачный аферист. Или выжил из ума. Или и то, и другое. Я угадал?
Кирилл осёкся.
— Я этого не говорил.
— Зато подумал. — Иван Фомич медленно поднялся. — Ты, Кирилл, всю жизнь бегаешь от ответственности. Меняешь женщин как перчатки, ни одну не подпускаешь близко. Ты боишься семьи как огня. А теперь, когда я, старик, хочу просто не умирать в одиночестве, ты лезешь ко мне с какими-то грязными подозрениями. Оглянись на себя, сын.
— При чём здесь я? Речь о тебе! Тебя сожрут ее родственнички, – возмутился Кирилл и снова вспомнил Елену…
— При том. Ты не понимаешь, зачем люди живут вместе. Ты думаешь, дело в прописке, в метрах, в наследстве? Дело в том, чтобы кто-то ждал тебя дома. Чтобы было с кем выпить чаю вечером. Чтобы не бояться тишины. — Иван Фомич говорил спокойно и тихо. — Ты всего этого не знаешь, потому что ни разу не пробовал. А я знаю. Я прожил сорок лет с твоей матерью, и когда её не стало, я думал — всё, конец. А теперь появилась Людмила. И я не собираюсь упускать этот шанс только потому, что мой взрослый сын боится за своё наследство.
— Я не боюсь за наследство! — Кирилл вскочил, грохнув стулом. — Мне твои деньги не нужны, мне ничего не нужно! Я просто хочу, чтобы ты не выглядел...
— Кем? Счастливым стариком?
Кирилл осёкся, не найдя ответа. Отец смотрел на него с какой-то щемящей грустью — так смотрят на человека, который раз за разом делает одну и ту же ошибку.
— Ладно, — сдался Кирилл. — Делай что хочешь. Но я на свадьбу не приду.
— Это твоё право. Вычеркну тебя из списка гостей.
Кирилл вышел, хлопнув дверью, спустился вниз, сел в машину и долго сидел, сжимая руль. Слова отца о «тишине» и «одиночестве» застряли как осколок под ребрами. Он гнал их прочь, но они возвращались. В конце концов он завёл двигатель, набрал скорость и поехал в сторону аэропорта — туда, где было небо, где всё было просто и понятно.
Прошла неделя. За это время Елена и Кирилл обменялись несколькими сухими телефонными звонками, больше похожими на военные сводки.
— Моя мать заказала платье в ателье, — докладывала Елена ледяным голосом. — Белое. С фатой.
— Мой отец купил новый костюм и записался в школу танцев, — мрачно отвечал Кирилл. — Для «свадебного вальса».
— Вальса? — в голосе Елены слышалось что-то среднее между истерикой и смехом. — Они с ума сошли.
— Согласен. Нужно что-то делать.
Они договорились встретиться на «нейтральной территории» — в кафе недалеко от Патриарших, где Елена чувствовала себя увереннее. Кирилл опоздал на пятнадцать минут, чем сразу же взбесил пунктуальную до мозга костей Елену.
— Вы всегда так не пунктуальны? — спросила она вместо приветствия.
— Только когда не хочу приходить, — честно ответил он, падая на стул. — Пожалуй, закажу для себя чёрный чай. Как у вас. Хочу попробовать что-нибудь горькое.
Они сидели друг напротив друга, и контраст между ними был настолько разителен, что на них оборачивались посетители. Он — в расстёгнутой летной куртке, загорелый, с нагловатой улыбкой на лице. Она — в безупречном легком костюме, с волосами, собранными на затылке и в очках. Он — расслабленный, почти развязный. Она — собранная, напряжённая, как струна.
— Давайте сразу к делу, — начала Елена. — У нас общая проблема. Что вы предлагаете?