Квартира номер шестнадцать в кирпичном доме близ Патриарших прудов просыпалась всегда одинаково — со звука радиоприёмника. Ровно в семь утра из большой комнаты начинал пробиваться бодрый голос диктора «Ретро FM», а следом — песня про «Чёрного кота», которому почему-то не везёт. Это Людмила Ивановна Сорокина, вдова действительного члена Академии наук, приступала к своей утренней гимнастике.
Надо отдать Людмиле Ивановне должное — услышав про её шестьдесят восемь лет, любой посетитель районной поликлиники обязательно бы хмыкнул и попросил паспорт. Она принадлежала к той стремительно исчезающей породе женщин, которых раньше называли «боевыми подругами». Всю жизнь она организовывала быт, конференции, банкеты и заботилась о своем покойном муже с энергией, которой позавидовал бы любой.
Овдовев пять лет назад, она не сникла, и не стала писать мемуары о жизни с академиком. Вместо этого она записалась на йогу для пенсионеров, курсы итальянского и, разумеется, на танцы.
Из соседней комнаты, которую можно было бы назвать детской, если бы не возраст обитательницы, не доносилось ни звука. Внучка Анна, в свои девятнадцать свято блюла студенческий ритуал — спать до полудня. Но тишина эта была обманчивой. В комнате Анны она пала не одна. Там же, раскинувшись на кровати, почивал Антон, её однокурсник по театральному институту и, как он сам любил выражаться, «официальный гражданский жених».
В своё время Людмила Ивановна, к негодованию дочери Елены, разрешила парню переехать из общаги «пока не встанет на ноги». Антон, парень из славного городка Ряжска, на ноги вставать не торопился, но обладал неоспоримым талантом — он умел так подавать чай, что Людмила Ивановна чувствовала себя английской королевой, и так смеяться над её шутками, что бабушка окончательно растаяла.
Третья дверь в коридоре была прикрыта неплотно. За ней царил идеальный, почти музейный порядок. Кровать заправлена так, что монетка бы подпрыгнула, стопка книг по анатомии лежала строго перпендикулярно краю стола. Елена Алексеевна, дочь и мать соответственно, уже полчаса сидела на кухне. Она просто сидела, глядя в одну точку и прихлёбывая чёрный чай без сахара. Это был её личный способ медитации перед наступлением хаоса под названием «день».
— Елена! — громовой шёпот матери раздался над ухом. — Ты опять сидишь как мышь? У тебя спина крючком к пенсии будет!
Елена даже не вздрогнула. За сорок лет она привыкла к внезапным появлениям матери.
— Мама, у меня спина прямая, я анатом, я знаю, — тихо ответила она, поправив очки в тонкой золотой оправе.
В свои сорок Елена действительно выглядела так, словно сама судьба поставила на ней гриф «для служебного пользования». Серый английский костюм, гладко зачёсанные волосы, ни грамма косметики. Декан факультета, преподаватель анатомии — она сама, казалось, состояла из перечня функций, а не из плоти и крови. Только глаза, большие и темные, выдавали в ней женщину, которая когда-то давно, в двадцать лет, совершила единственную глупость в своей жизни — влюбилась и родила Анну, — и с тех пор глупостей не повторяла. Замужем не была никогда.
— Анатом она, — проворчала Людмила Ивановна, наливая себе цикорий. — А того не знаешь, что радость жизнь продлевает. Погляди на себя, Лена. Тебе сорок лет, ты декан, а одеваешься как сотрудница похоронного бюро.
— Мама, это классика. И потом, кто-то в этой семье должен выглядеть серьёзно. Особенно теперь, — Елена многозначительно покосилась в сторону коридора, где послышалось шлёпанье босых ног.
— Доброе утро, мадамы! — на пороге кухни возник Антон.
Вид у него был эпический. Давно не стриженные волосы, были взъерошены на макушке, семейные трусы сочетались по цвету с футболкой с надписью «Станиславский гений».
Елена закатила глаза. По ее мнению, жених дочери был непроходимо туп.
— Антоша, солнышко! — просияла Людмила Ивановна, моментально забыв про анатомию. — Садись, я блинчики подогрела. С творогом, как ты любишь.
— Мадам, Вы меня убьёте когда-нибудь своими блинами, — Антон плюхнулся на табурет, игнорируя испепеляющий взгляд Елены. Он единственный в этом доме обращался к Людмиле Ивановне «мадам», и та млела.
— Антон, — сухо произнесла Елена, не поднимая глаз от чашки, — я просила вас не ходить по квартире в нижнем белье. Здесь живут женщины.
— Ой, тёть Лен, — отмахнулся Антон, набивая рот блином, — здесь все свои. А вы мне, простите, в матери годитесь. У вас медицинское образование, вы к трусам должны относиться как к элементу гардероба, без эротического подтекста.
Елена поперхнулась чаем. В этом был весь Антон — любую претензию он выворачивал в абсурд. Она встала.
— Я опаздываю на кафедру. Мама, пожалуйста, к ужину вернись не слишком поздно, я хотела обсудить платёжки за коммуналку.
— Беги, мышка, беги, — Людмила Ивановна уже колдовала у плиты. — И не забудь, в воскресенье чтобы все были дома! У меня важное сообщение. Очень важное!
Елена на мгновение застыла в дверях. Интонация матери ей не понравилась. Слишком торжественная. Такой тон предвещал проблемы. Но уточнять она не стала — боялась опоздать на первую пару.
Когда Елена ушла, квартира наконец проснулась окончательно. Из своей комнаты выползла Анна. Она чмокнула бабушку в щёку, шлёпнула Антона по затылку за то, что тот ел её блин, и уселась на подоконник с чашкой кофе.
— Ба, ну… и что за важное сообщение?Ты нас пугаешь, — Анна потянулась, как кошка. — Ты часом не завещание переписать решила? Признайся сейчас. До воскресенья я не доживу, любопытство сожрет.
— Типун тебе на язык, — беззлобно отозвалась Людмила Ивановна, но в глазах её промелькнуло что-то заговорщицкое. — Не завещание. Кое-что поважнее. Скажу, когда все придет время.
— Это она решила нас выселить, — подал голос Антон, подливая себе чай. — И сдать квартиру под элитный бар. А что? Место хорошее, вид на Патриаршие.
— Антон, прекрати паясничать, — поморщилась Анна. — У бабушки реально что-то серьёзное.
— А я и не паясничаю, я предлагаю бизнес-план!
Людмила Ивановна смотрела на них и улыбалась. Она любила это утро, этот гомон, даже наглость Антона — всё это было доказательством того, что жизнь продолжается. Не то что у дочери. При мысли о Елене настроение слегка омрачилось. Как можно в сорок лет быть такой деревянной? Ни романов, ни увлечений — только кости, сухожилия да эти её учебные пособия в формалине.
*****
В это самое время Елена Алексеевна стояла на кафедре и как раз думала о том, как трудно объяснить студентам-второкурсникам, что человеческое тело — это всего лишь совершенный механизм, лишённый всякой романтики и чувств.
Аудитория гудела. Студенты в белых халатах расселись амфитеатром вокруг анатомического стола, на котором покоился муляж сердца в разрезе. Елена подошла к доске и крупно вывела мелом: «Сердце. Строение предсердий и желудочков».
— Итак, коллеги, — начала она звонким, хорошо поставленным голосом, в котором не было ни капли тепла. — Тема сегодняшней лекции — сердечная мышца. Прошу забыть всё, что вы слышали о сердце в песнях, стихах и дешёвых романах. Никакой души там нет. Есть миокард — поперечно-полосатая мускулатура, работающая как насос.
Она взяла указку и ткнула в муляж.
— Вот это — место, куда поэты помещают любовь. А на самом деле здесь происходит простое сокращение волокон под действием кальциевых каналов. Когда вам кажется, что сердце «разбито» — это кардионевроз, вызванный выбросом адреналина. Когда вы чувствуете «бабочек в животе» — это спазм сосудов брюшной полости из-за гормонального всплеска. Всё это физиология, господа. Голая физиология.
С заднего ряда поднялась рука. Молодой парень с серьгой в ухе.
— Простите, Елена Алексеевна, а вы сами когда-нибудь чувствовали эти... ну, «бабочки»?
По рядам пробежал смешок. Елена поправила очки, и взгляд её стал холоднее антарктического льда.
— Мой личный опыт не является предметом лекции, молодой человек. Но если вам так интересно — нет. Я знаю физиологию процесса, и этого достаточно, чтобы не попадаться в ловушку эволюционных инстинктов. Любовь — это биохимический механизм, обеспечивающий размножение вида. Не более того.
— А как же ваша дочь? — не унимался студент. — Если любовь это инстинкт, то выходит...
— Моя дочь, — резко оборвала его Елена, — появилась на свет благодаря моему научному любопытству. Урок усвоен. С тех пор я не повторяю экспериментов. Садитесь.
Студенты притихли. В словах декана звенела такая сталь, что продолжать расспросы никому не захотелось. Лекция потекла дальше — про створки клапанов, про коронарные артерии, про синусовый ритм. Но никто в аудитории уже не сомневался: за этим сухим сарказмом прячется какая-то давняя, тщательно скрываемая боль.
Вечером того же дня, когда Елена вернулась домой, на кухне царило необычное оживление. Антон и Анна репетировали этюд по системе Чехова, изображая «любовь увядающей розы к мусорному ведру». Этюд был нелеп, громок и включал в себя падение Антона на пол с криком «Меня выбросили, но я всё ещё благоухаю!». Людмила Ивановна звонко хохотала, хлопая в ладоши.
— Что здесь происходит? — Елена остановилась в дверях, всё ещё в пальто. — Это квартира или цирковое училище?
— Мама, не будь занудой! — Анна подскочила и чмокнула мать в щёку. — Мы готовимся к показу. Видела бы ты, как бабушка смеялась.
— Я видела, — сухо ответила Елена. — Антон, могу я попросить вас убрать ноги с обеденного стола? Мы за ним едим.
Антон картинно вздохнул, убирая босые ступни со скатерти.
— Елена Алексеевна, ну чего вы вечно сердитая? Хотите, я вам роль дам в нашем спектакле? Сыграете статую командора! У вас фактура подходящая.
Анна прыснула. Елена медленно сняла перчатки, сдерживая желание заехать ими наглецу по физиономии.
— А ты, Антоша, не дерзи, — вмешалась Людмила Ивановна, поднимаясь с кресла. — Ты ещё молод слишком, чтобы мою дочь судить. Она просто устала, у неё работа ответственная. А ты ей хамством отвечаешь. Нехорошо.
— Всё, всё, мадам, молчу! — Антон поднял руки вверх. — Пардону просим-с.
Елена ничего не ответила. Она прошла в свою комнату, плотно прикрыла дверь и села на кровать. Слово «статуя» кольнуло её неожиданно глубоко. Она вспомнила свой сегодняшний ответ на лекции. «Я не повторяю экспериментов». Звучит красиво. Звучит научно. А по сути — ложь. Она не то чтобы не хотела повторить «эксперимент». Она просто смертельно боялась, что никакого эксперимента больше никогда не случится.
В дверь тихонько постучали. Вошла мать.
— Лен, — Людмила Ивановна села рядом, чего давно не делала. — Ты не обижайся на балбеса этого. Он язык распускает, но душа у него добрая. А ты себя заживо хоронишь. Сорок лет — это ж самый сок.
— Мама, пожалуйста, не начинай. Я люблю свою работу, у меня есть дочь, у меня есть ты. Мне ничего больше не нужно.
— Нужно, Лена. Очень нужно, — Людмила Ивановна вдруг хитро улыбнулась. — Но об этом позже. Сегодня поздно уже, завтра поговорим. А в воскресенье жду всех на обед. Обязательно. При параде. Я скажу кое-что, что вас всех удивит.
Она встала и, напевая что-то себе под нос, вышла. Елена осталась сидеть в своей идеально чистой, безжизненной комнате. Странное поведение матери встревожило её куда больше, чем нахальство Антона. Что ещё задумала эта женщина-вулкан?
*****
Воскресное утро в квартире номер шестнадцать началось с грохота кастрюль. Людмила Ивановна поднялась в несусветную рань — в половине седьмого, — чтобы успеть сотворить своё коронное блюдо. Кулебяка по рецепту ещё её бабушки, требовавшая четырёхслойной начинки и особого, почти хирургического обращения с тестом.
Запах топлёного масла и рыбного фарша пополз по комнатам, просачиваясь под двери, щекоча ноздри. Первым на кухню, разумеется, пришлёпал Антон.
— Мадам, — простонал он, почёсывая голый живот, — Вы меня убить решилИ? Я ж с пяти утра слюной захлёбываюсь. Что за праздник?
— Не праздник, Антоша, а семейный совет, — Людмила Ивановна, раскрасневшаяся от жара плиты, перевернула кулебяку на противне. — Иди, умойся. И разбуди Анну. Чтобы к часу дня все были как штык. В гостиной. При полном параде.
— В гостиной? — Антон присвистнул. — Серьёзное дело. Мы там последний раз сидели, когда мы с Анной собрались на Эверест, а вы нас отговаривали. Вы нас не выселяете, надеюсь?
— Заладил: выселяю, выселяю, — отмахнулась Людмила. — Иди отсюда, не мешай.
Антон исчез в коридоре, а Людмила Ивановна на мгновение замерла у окна. В руке она вертела маленькую бархатную коробочку, которую третьего дня извлекла из старой шкатулки. Там лежал тонкий серебряный перстенёк с бирюзой, который Иван Фомич преподнёс ей в прошлую субботу, когда провожал до подъезда. «Это не помолвка пока, — сказал он тогда своим суховатым голосом, — но знак серьёзности намерений». Людмила Ивановна улыбнулась, спрятала коробочку в карман передника и вернулась к кулебяке.
К часу дня гостиная преобразилась. Тяжёлые бархатные шторы были раздвинуты, солнечный свет падал на накрытый парадный стол, где стоял сервиз с золотым ободком, который академик Сорокин когда-то привёз из ГДР. Хрустальные фужеры. Салфетки, накрахмаленные до звона.
Анна, слегка помятая после бурной ночи (они с Антоном до двух часов репетировали какую-то авангардную сцену), но уже при макияже, вертелась у зеркала.
— Ба, скажи честно: ты выиграла в лотерею или к нам едет президент?
— Президент — вряд ли. Но гость будет. Мужчина, — Людмила Ивановна поправила внучке воротник блузки.
Елена, до этого сидевшая в углу с журналом «Вопросы морфологии», резко подняла голову.
— Какой ещё мужчина? Мама, ты что затеяла?
— Скоро узнаешь, — пропела Людмила. — А вот, кстати, и звонок. Анна, открой!
Анна, бросив на мать недоумевающий взгляд, пошла в прихожую. Щёлкнул замок, и в следующую секунду из коридора донеслось:
— Ой... Здрасьте. А вы... а мы...
— Анна, что за косноязычие? — Елена встала и выглянула в коридор.