На буфете стояли «Влюблённые» — две фарфоровые фигурки под общим зонтом. Мама поставила их туда лет тридцать назад и больше не трогала, только протирала тряпочкой по воскресеньям.
— Когда меня не станет, возьми их себе, — сказала она прошлым летом, когда мы перебирали антресоль. — Это любовь, дочка. Настоящая.
Я тогда отмахнулась: «Мам, не говори глупостей». Теперь сидела за поминальным столом и смотрела на эти две фигурки — пока их зонт не начал расплываться от слёз.
В квартире пахло кутьёй, свечами и валерьянкой из кармана Верочки-соседки. Жёлтый свет старой люстры лежал на скатерти, на тарелках с нетронутой едой, на опущенных лицах. Витя сидел напротив, смотрел в рюмку. Ирина — рядом с ним, прямая, такой я её не видела. Коля, двенадцать лет, ковырял вилкой капусту, не поднимая глаз.
— Значит, так, — сказала Ирина.
Я подняла голову.
— Вопрос о квартире надо закрыть сразу. Мама при жизни оформила дарственную на Колю. Квартира достанется внуку, а не вам.
Она положила на стол папку — новую, пластиковую.
— Может, не сегодня, — тихо сказал Витя.
— А когда? Лучше сразу, чтобы вопросов не было.
Я потянулась к папке.
— Можно?
Договор дарения, четыре листа. Одариваемый — Николай Викторович Дорохов, двенадцати лет. Дата: десятое декабря.
Я не двигалась. Держала листы — бумага была прохладная, совсем новая. Ложка звякнула о тарелку, но я не обернулась.
Пятого декабря мама упала у плиты. Инсульт. В реанимацию её взяли в тот же вечер. Я сидела там четыре дня. Врач говорил: «Сознание не приходит, ждём». Мама умерла двадцать третьего.
Десятое декабря.
— Ирина, — произнесла я. — Мама десятого была в реанимации. Без сознания.
— Она очнулась девятого. Подписала, а десятого её снова забрали.
— Она была в медикаментозной коме. Аппарат, трубки, мониторы. Я там была.
— Ты не была двадцать четыре часа, — сказала Ирина.
Я убрала телефон в карман — успела сфотографировать все четыре листа. Потом взяла договор ещё раз. Нашла подпись мамы на последней странице.
Ровная. Твёрдая. «В» с чётким завитком вправо, «а» закрытая, аккуратная.
Я знала эту руку двадцать лет. Как тряслась после шестидесяти — особенно на «Л» и «М». Мама смеялась: «Старею, Олечка».
Эта подпись не тряслась.
***
Папины вещи мама так и не разобрала. В нижнем ящике комода — квитанции, гарантийные талоны, пожелтевшие письма. Я начала перебирать после того, как все разошлись. Ирина с Витей уехали в девять. Коля перед выходом остановился в дверях — просто постоял секунду и вышел.
В одиннадцать нашла папку из советского дерматина с тиснённым гербом. Мама называла её «документы». И в самом низу — белый лист с печатью.
Справка из Городской клинической больницы № 4, нейрореанимация. Дата поступления: 5 декабря. Дата смерти: 23 декабря. Строка: «Пациентка находилась в медикаментозной седации в период с 5 по 22 декабря, сознание не восстанавливалось».
Дальше я нашла нотариуса в договоре — Иванов Дмитрий Сергеевич, контора «Статус», Серпухов.
Серпухов. Мама сорок лет ходила к нотариусу Семёновой — та работала в соседнем доме, на первом этаже.
Я набрала в поиске имя и город. Сразу вышла страница конторы. Фотография — мужчина лет пятидесяти пяти, тёмные волосы с сединой, знакомый нос с горбинкой.
Ирина до замужества была Иванова. Она сама говорила об этом однажды: «У меня брат в Подмосковье, занимается юридическим».
Я набрала номер.
— Иванов Дмитрий Сергеевич?
— Да, слушаю.
— Ольга Павловна Сорокова. Вы удостоверяли договор дарения десятого декабря. Дарительница — Сорокова Валентина Михайловна.
Пауза.
— Не могу обсуждать детали сделок по телефону.
— Тогда просто знайте: у меня есть справка из реанимации. Десятого декабря мама была под медикаментозной седацией. Документ с печатью больницы. Этот разговор я записываю.
Тишина. Потом он положил трубку.
За окном шёл снег — мелкий, неспешный. Запись разговора лежала на телефоне. Справка — на столе.
***
Витя приехал на следующий день. Один.
Я выложила перед ним справку, распечатку со страницы конторы и статью из реестра: дисквалификация 2019 года, восстановлен в 2021-м.
— Она тебя не спрашивала, — сказал он. — Ты не была здесь каждый день.
— Витя. — Я не повышала голос. — Мама была в коме с пятого по двадцать второе. Справка с печатью. Подпись на договоре ровная — ты видел, как мама подписывала что-нибудь в последние годы? Чтобы без дрожи?
Он молчал.
— Нотариус — брат твоей жены. Это случайность?
Витя долго смотрел в окно. За стеной у соседей работало радио — голос приглушённый, слов не разобрать.
— Она хотела помочь Коле, — сказал он тихо.
— Мама хотела оставить Коле часы «Победа». Квартиру — нам с тобой пополам. Она мне говорила. Тебе, наверное, тоже.
Он встал и вышел, не ответив. Дверь подъезда хлопнула внизу.
«Влюблённых» я сняла с буфета, завернула в кухонное полотенце и положила на стол. Мама просила взять — значит, возьму.
Ирина позвонила через три дня.
— Ты понимаешь, что ничего не докажешь? Подпись — это подпись.
— Запись разговора с твоим братом — у адвоката. Справка из реанимации — там же. Трубку он бросил через двадцать секунд после моего вопроса про дату. Дисквалификация в его прошлом — открытая информация. Этого хватит.
Молчание.
— Ты хочешь судиться из-за этой квартиры?
— Нет. — Я посмотрела на полотенце с фарфором на столе. — Квартира достанется нам с Витей пополам. Мама так хотела. Коле — часы «Победа». Тоже мамина воля. Статуэтку я забрала. Она мне завещала.
— Витя знает, — сказала Ирина.
— Тогда всё.
Я нажала отбой и положила телефон экраном вниз — так, чтобы он больше не светился.
За окном темнело — рано, по-декабрьски. «Влюблённых» я развернула из полотенца, поставила на подоконник. В свете настольной лампы фарфор дал блик — маленький, чёткий, как точка в конце предложения.
***
Коля пришёл в субботу. Один, без матери. Стоял на пороге в зимней куртке, не снимая шапки, и смотрел куда-то в пол.
— Можно?
Я отступила. Он прошёл в коридор, разулся аккуратно, поставил ботинки носками к стене — так, как учила бабушка. Куртку повесил сам.
— Чай будешь?
— Нет. — Он помолчал. — Тёть Оль, я ненадолго.
Мы сели на кухне. Коля положил руки на стол — большие уже руки, по-подростковому костлявые. Ногти обкусаны.
— Бабушка мне говорила про часы, — сказал он. — «Победа». Что они мне.
— Говорила. И мне говорила.
— Они у вас?
Я встала, открыла верхний ящик буфета, достала маленькую коробочку из синего бархата. Папа подарил их маме на свадьбу. Мама ходила с ними на работу тридцать лет — корпус потёрт, ремешок меняли четыре раза.
Положила перед ним.
Коля открыл коробочку, посмотрел. Не трогал. Потом закрыл и подвинул обратно ко мне.
— Я не возьму.
— Почему?
Он смотрел в стол.
— Мама сказала, чтобы я попросил у вас. — Он сглотнул. — Сказала, у вас совесть есть, отдадите. А я не хочу. Я их потом возьму. Когда сам приду. Без мамы.
Я молчала.
— Бабушка мне читала «Стойкого оловянного солдатика», — сказал Коля, не поднимая глаз. — Когда я маленький был. И ещё «Серую Шейку». Я их помню.
Он встал, надел куртку в коридоре. У двери остановился.
— Тёть Оль, а статуэтку вы забрали?
— Забрала.
— Хорошо. — Он кивнул сам себе. — Это правильно.
И вышел.
***
Я вернулась на кухню. Часы лежали в синей коробочке посреди стола. Я не стала их убирать.
Мама купила «Влюблённых» с папой в восемьдесят четвёртом. Везла в варежке из Прибалтики. Сорок лет протирала по воскресеньям.
Теперь они стояли здесь.
***
Остальные истории будут на моем новом канале