#пятиэтажка
Хлопнула дверь подъезда. Дина вздрогнула: звук почти совпал с хлопком двери в квартире Олафа — квартиры номер двадцать два. Уходить утром всегда было тяжело, эти два пролета вниз ощущались, как родовые пути. На выходе рождался одинокий человек.
Окно в подъезде хрущёвской пятиэтажки было без подоконника. Рамы сиротливо расходились, ощерившись лохмотьями старой белой краски.
«Весь этот подъезд — как моя жизнь», — думала Дина.
Она ныряла в своё одиночество с головой.
Что же это была за жизнь?
Дома Дину ждала мама, так и не набравшаяся духу выгнать дочь из дома. Можно ли считать себя одинокой, если живёшь с матерью? Тут многоголосый хор взрослых детей рассказал бы многое: матери бывают агрессивные, холодные, пьющие, безразличные. Но у Дины был особый случай.
Её маму можно было печатать в журналах как образец заботы, самоотверженности и какой-то почти несовременной доброты. Она вкусно готовила, щедро угощала друзей, доверчиво впускала в дом незнакомцев. И не бросила бы человека, даже если бы тот оказался на самом дне болота.
Однажды к ним на улице подошла молодая соседка, пьющая, очень несчастная девочка лет 19-ти, и она сказала, чуть не плача: как хорошо, когда мама добрая! Когда любит! Её мать славилась жестокостью к своим детям. Утробной бестолковой злобой. Конечно, улыбчивая, с юмором мама Дины - загляденье для постороннего взгляда.
Дина с матерью были связаны неразрывной нитью — толстой, как кабель, проложенный по дну Суэцкого канала.
Если бы Господь однажды спустился и спросил, кого сделать счастливой — Дину или маму, — Дина без колебаний отдала бы счастье матери.
Их жизнь состояла из постоянных скандалов.
Когда люди так связаны, любая неодобрительная фраза входит под кожу слишком глубоко.
Мама вела Дину к какому-то правильному результату, словно действительно могла прожить её жизнь лучше неё самой. А Дина отчаянно сопротивлялась, отказывалась подчиняться — упрямо, даже в мелочах.
Когда у Дины родилась дочь, мама именно так и сказала: теперь тебя больше не существует. Это была шутка, в которой оставалось очень мало шутки. Но подана с улыбкой. Значит, надо смеяться.
Она одновременно согласилась с этим — и не согласилась.
Дина вообще всё проживала до конца. Будто человеку можно выдать несколько жизней сразу: одну — матери, другую — дочери, в третьей только читать любимые книги, в четвёртой быть женой неудачливого ловкача.
Но где-то там должна же была быть ещё одна жизнь.
Хотя бы четыреста тридцать пятая.
Та, в которой можно наконец стать собой.