Она проснулась за минуту до будильника. Как всегда.
Таня лежала на спине, глядя в потолок, и перебирала в голове список: укол Лёве в восемь, завтрак, логопед в десять, потом массаж, потом забрать анализы. В груди саднило. Горло болело уже четвёртую неделю, но она перестала это замечать, как перестают замечать гул холодильника или шум с улицы.
Рядом спал Денис. Рука под щекой, дыхание ровное. Вчера он вернулся в двенадцатом часу, даже не поужинал, сразу лёг. Она хотела сказать: «У Лёвы температура поднялась». Но он уже засыпал. Или делал вид.
Она села. Голова закружилась — обычное дело. Таня подождала, пока мир перестанет ездить туда-сюда, и встала. На столике у кровати стояли три баночки с витаминами: D, магний, железо. Она выпила их вчера? Кажется, нет. А позавчера? Она не помнила.
Баночки смотрели на неё круглыми белыми крышками. Она отвернулась.
Лёва уже хныкал в своей комнате. У мальчика был ДЦП — спастическая форма, пять лет, а он ещё не сидел сам. Таня вошла, улыбнулась, задернула шторы:
— Доброе утро, мой зайчик. Мама здесь.
Лёва заулыбался беззубым ртом. Слюна текла по подбородку. Таня вытерла, поцеловала в лоб — лоб был горячий. Тридцать семь и восемь? Тридцать восемь? Она давно уже не сбивала температуру себе под подмышку, только ему — бесконечно, каждые четыре часа.
Она подняла сына, и позвоночник отозвался тупой, ноющей болью. Как будто кто-то вставил между позвонками битое стекло. Таня крякнула, перехватила поудобнее и понесла в ванну.
В зеркале отразилась чужая женщина: бледная, с синими кругами под глазами, с герпесом на верхней губе — третий раз за месяц. Волосы висели сосульками. Она не помнила, когда мыла их в последний раз. Вчера? Три дня назад?
— Соберись, — шепнула она себе. — Ты нужна ему.
С утра было уколы. Лёва плакал, извивался, Таня уговаривала, держала его тонкие ноги. Игла вошла в кожу. Она сделала это быстро, как учили. Потом массаж — разминала спазмированные мышцы, пока пальцы не начали сводить судорогой. Потом кормление — через зонд, потому что глотать Лёва почти не умел. Потом логопед в десять — пришла женщина в медицинской маске, мельком глянула на Таню и спросила:
— Вы сами-то как?
— Нормально, — ответила Таня.
Логопед хотела что-то добавить, но промолчала.
В одиннадцать у Тани закружилась голова так сильно, что пришлось сесть на пол. Лёва играл в манеже с погремушкой — единственное, что у него получалось хорошо. Таня сидела на полу, привалившись к стене, и ждала, когда темнота перед глазами рассеется. В ушах шумело. Потом полегчало.
Она встала. Надо было ехать за анализами.
К трем часам дня температура у неё самой поднялась до тридцати восьми и пяти. Таня знала это, потому что померила градусником Лёву, а потом сунула себе под мышку — чисто на автомате. Цифра всплыла красная. Она посмотрела и не поверила.
— Ерунда, — сказала она вслух.
Выпила две таблетки парацетамола, каких-то БАДов, запила холодным чаем, который стоял на столе со вчерашнего дня.
В четыре позвонил Денис.
— Ты анализы забрала? Как Лёва?
— Забрала. Всё плохо, надо к неврологу в четверг, а к ортопеду в пятницу. У него тонус опять скакнул.
— А ты?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Таня замолчала. Она даже не поняла, что он спросил. Переспросила:
— Что?
— Ты как?
Она хотела сказать: «У меня температура тридцать восемь пять, у меня герпес не заживает, у меня каждое утро кружится голова, я не помню, когда ела нормально, я боюсь, что умру прямо здесь, пока ты на работе».
— Нормально я, — сказала она. — Всё в порядке.
— Ну давай. Не раскисай.
Он отключился.
Вечером у Лёвы началось осложнение. Спазмы стали сильнее, он плакал не переставая. Таня не знала, что делать — вызвала скорую, но в скорой сказали: «Это не экстренное, записывайтесь к своему неврологу». Она сидела на кровати, держала сына за руку и плакала вместе с ним — тихо, чтобы он не слышал.
В три часа ночи он заснул.
Таня пошла на кухню, открыла холодильник. Там стояла вчерашняя гречка и кусок сыра. Она съела сыр, не нарезая. Потом выпила ещё две таблетки парацетамола.
Она подошла к полке, где стояли баночки с витаминами. Белые крышки смотрели на неё с укором. «Ты нас не пьёшь, — говорили они. — Ты себя не бережёшь». Таня закрыла холодильник, выключила свет и ушла спать. На диван, потому что Денис храпел в спальне.
Утром она забыла их снова.
Через три дня Лёве предстояла плановая процедура — инъекция ботулотоксина, чтобы снять спастику. Таня не могла её отменить. Ждали три месяца. Она чувствовала себя всё хуже: кашель стал глубже, грудной, при вдохе что-то хрипело. Температура держалась — то тридцать семь и шесть, то тридцать девять.
Она сбивала её. Работала дальше.
В день процедуры она проснулась с такой слабостью, что не могла поднять Лёву с первого раза. Второго. На третьем получилось. Она поставила его в инвалидную коляску, в спешке застегнула — не так, крючок впился в плечо, но некогда было переделывать.
Денис вышел из спальни, уже в костюме, с портфелем.
— Ты как?
— Температура, — выдавила Таня. Ей было трудно говорить. — Тридцать восемь пять.
— Подумаешь, сопли, — усмехнулся он, завязывая галстук. — Соберись. В конце концов, это твоя обязанность.
Она смотрела на него — на его чисто выбритое лицо, на дорогой костюм, на равнодушные глаза. Хотела сказать что-то страшное. Что она сейчас умрёт. Что он даже не заметит.
Она промолчала.
Взяла коляску и вышла.
В клинике она ждала в очереди три часа. Лёва капризничал. Таня кашляла — так, что на нее оглядывались другие матери. Одна женщина, с ребенком в такой же коляске, спросила:
— Вам плохо?
— Всё хорошо, — ответила Таня.
Процедуру сделали. Лёва орал, Таня держала его, и в какой-то момент мир поплыл — стены поехали вправо, потом влево, потом провалились куда-то. Она не упала. Удержалась. Кто-то подал ей стакан воды.
Она не помнила, как доехала домой.
Через два дня она проснулась от того, что не могла вздохнуть.
Лёва плакал в своей комнате. Таня лежала на диване, глядя в потолок, и дышала — коротко, часто, как выброшенная на берег рыба. В груди что-то хрустело. Она попробовала встать — ноги не слушались.
В этот раз она позвонила не Денису. Она позвонила в скорую.
«Приезжайте, — сказала она. — Мне кажется, я умираю».
Её увезли днём. Денис узнал об этом от соседки, которая услышала сирену и вышла посмотреть. Он приехал в больницу через два часа, злой и растерянный.
— Что случилось? — спросил он у врача.
— Вирусная пневмония, — ответил врач. — Сепсис начался. Мы делаем всё возможное, но вы должны понимать…
— Что?
— У вашей жены иммунный статус как у глубокого старика. Она, наверное, годами не лечилась. Что с ней произошло?
Денис открыл рот и не смог ответить.
Таня лежала в реанимации. К ней везли провода и трубочки. Она была без сознания, но иногда что-то шептала. Медсестра наклонялась и слышала одно и то же имя:
— Лёва… Лёва…
В редкие минуты ясности она открывала глаза и видела мужа. Он сидел в пластиковом кресле, держал её руку — руку, в которую уже давно вкалывали катетер, и плакал. Она никогда не видела его плачущим.
— Ты здесь, — прошептала она.
— Я здесь. Я остаюсь с Лёвой. Я всё понял. Ты только держись.
Она хотела улыбнуться. Не получилось. Но внутри, где-то глубоко, разлилось тепло. Не прощение. Не радость. Что-то горькое и сладкое одновременно. Победа. Маленькая, никому не нужная, запоздалая победа.
Он наконец увидел.
Но было поздно.
На третью ночь давление упало. Врачи бегали, что-то вкалывали, кричали. Монитор пищал долго и противно, потом замолчал.
Перед самым концом — за секунду до того, как мир выключился — Таня увидела сон.
Она лежала в поле. Высокая, сухая трава шумела над головой, небо было белым от солнца, и ветер трогал её лицо — нежно, как не трогал никто и никогда. Она была лёгкая. Пустая. Свободная.
Впервые за пять лет у неё ничего не болело.
Нигде.
Совсем.
Она выдохнула — и трава сомкнулась над ней.
Денис пришёл в пустую комнату утром. На тумбочке стояли три баночки с витаминами — D, магний, железо. Он открыл каждую. Внутри было почти полными-полно. Она их так и не допила.
Он взял баночки в руки и сел на кровать, где ещё хранился её запах — дешёвый шампунь, лекарства, усталость. Сын остался дома у его матери. Сын, ради которого она не спала, не ела, не лечилась, не жила.
Сын, ради которого она умерла.
Он сжал баночку с магнием так сильно, что пластик треснул.
И заплакал.
Но она уже не видела.
Она была в поле.
И наконец-то её никто не трогал.
Конец.