Прощай! Я поднял паруса
И встал со вздохом у руля,
И резвых чаек голоса
Да белой пены полоса –
Всё, чем прощается земля
Со мной… Прощай!
Мне даль пути грозит бедой,
И червь тоски мне сердце гложет,
И машет гривой вал седой…
Но – море всей своей водой
Тебя из сердца смыть не может!..
О, нет!.. Прощай!
Не замедляй последний час,
Который я с тобой вдвоём
Переживал уже не раз!
Нет, больше он не сблизит нас,
Напрасно мы чего-то ждём…
Прощай!
Зачем тебя я одевал
Роскошной мантией мечты?
Любя тебя, – я сознавал,
Что я себе красиво лгал
И что мечта моя – не ты!
Зачем? Прощай!
Любовь – всегда немного ложь,
И правда вечно в ссоре с ней;
Любви достойных долго ждешь,
А их всё нет… И создаешь
Из мяса в тряпках – нежных фей…
Прощай!
Прощай! Я поднял паруса
И встал со вздохом у руля,
И резвых чаек голоса
Да белой пены полоса –
Всё, чем прощается земля
Со мной… Прощай!
1895 год
Открываешь ранние стихотворения Алексея Максимовича — и словно попадаешь в параллельную вселенную. Где же суровый буревестник революции? Где социальный реализм и босяцкие драмы? Перед нами совсем другой человек: ранимый, тоскующий, способный на нежность.
История стихотворения Максима Горького «Прощай!» напоминает затянувшийся сеанс литературного самоотречения. «Буревестник революции» был крайне строг к своему поэтическому дару, часто считая его лишь досадной слабостью. Именно поэтому в 1895 году на страницах «Самарской газеты» произведение появилось без подписи, словно подкидыш. Чтобы спустя годы доказать причастность писателя к этим строкам, исследователям пришлось провести настоящую детективную работу в личных архивах семьи Пешковых.
Десять лет спустя, в 1905-м, стихотворение пережило второе рождение, но в сильно усечённом виде. Горький безжалостно сократил текст, превратив шесть первоначальных строф в три и сохранив лишь два переработанных фрагмента. Автор методично вымарывал из произведения самые острые углы — едкое разочарование и привкус горечи. В поздней редакции лирический герой больше не бунтует против судьбы. Он лишь тихо тоскует, охваченный светлой грустью перед неизбежной разлукой с той, кого любил.
Такое радикальное «редактирование чувств» говорит о многом. Вероятно, первичная обнажённость эмоций казалась писателю слишком интимной, почти непозволительной для печати. И он решил спрятать личную драму за дымкой элегической печали, предпочтя оставить в тайне то, что когда-то жгло его сердце по-настоящему.
Прощай! Душа — тоской полна.
Я вновь, как прежде, одинок,
И снова жизнь моя темна,
Прощай, мой ясный огонек!..
Прощай!
Прощай! Я поднял паруса,
Стою печально у руля,
И резвых чаек голоса
Да белой пены полосы —
Все, чем прощается земля
Со мной… Прощай!
Даль моря мне грозит бедой,
И червь тоски мне душу гложет,
И грозно воет вал седой…
Но — море всей своей водой
Тебя из сердца смыть не может!..
Прощай!
1905 г.