Тамара стояла посреди коридора, готовясь перешагнуть через гору кроссовок, и понимала, что её снова никто не слышит. В большой комнате, которая по праву старшинства и ипотечного бремени должна была быть её спальней, монотонно гудел компьютер и раздавались выстрелы.
Алиса, её двадцатидевятилетняя дочь, воевала в каком-то виртуальном мире, уткнувшись носом в монитор. На Алисе были надеты огромные, похожие на локаторы, наушники с кошачьими ушками. Эти ушки бесили Тамару больше всего. Не сама игра, не бардак в комнате, а именно эти розовые неоновые уши на голове взрослой лошади.
— Алис, я с тобой разговариваю! — Тамара даже не пыталась перекричать звуки стрельбы, она просто вошла и выдернула штекер из системного блока. Экран погас, оставив в комнате только сиротливый свет от гирлянды, которую дочь так и не сняла с прошлого Нового года.
— Ма-а-ам! У меня рейд! Ты чего творишь? Там люди, у нас сейв не сохранится, команду подведу! — Алиса стянула наушники на шею, и в её голосе прозвучала такая искренняя обида, словно Тамара не шнур из розетки вытащила, а котёнка ногами запинала.
— Алиса, мне плевать на твою команду.
Тамара уперлась спиной о косяк, чувствуя, как ноет поясница после двенадцатичасовой смены в регистратуре частной клиники. Она привычно поправила рукой воротник блузки, под которым скрывались бусы, купленные на рынке, чтобы прикрыть вытянувшийся ворот. — Нам надо серьёзно поговорить о деньгах. И о жизни вообще.
Алиса насупилась, поджав под себя ноги в смешных полосатых носках. Она была похожа на большого нахохлившегося птенца. Красивая девочка, фигурка ладная, лицо свежее, не измученное бессонными ночами у детской кроватки, но в глазах сытость и лень, от которых Тамару начинало потряхивать.
— Мы это уже сто раз обсуждали, мам. Я ищу себя, сейчас сложное время. Вакансии не очень, ты же знаешь, даже вышка не особо котируется без опыта, — затараторила дочь заученную пластинку.
И тут Тамару прорвало. Она начала кричать.
— Ищет она себя. Алис, тебе двадцать девять. Не девятнадцать, понимаешь? Двадцать девять. Когда мне было двадцать девять, я уже пять лет как пахала на двух работах. Ты ходила в садик, а твой папаша в это время по бабам шастал, пока я ему носки стирала. У меня не было времени искать себя, мне нужно было тебя кормить, поняла? Не было у меня никакой «самореализации», кроме как выжить и не дать тебе сдохнуть с голоду.
Алиса закатила глаза к потолку.
— Ну началось. Папа, развод, тяжёлая доля. Мам, я в этом не виновата, честное слово. Ты сама этого урода выбрала, а я теперь крайняя, что ли? Не надо на мне свои травмы вымещать.
У Тамары перехватило дыхание от наглости дочки. Она вспомнила того «урода», Генку, коренного москвича с масляными глазками и пачкой купюр, который красиво ухаживал, а потом так же красиво исчез за горизонтом, оставив её с младенцем в съёмной комнате в Бирюлёво. Можно было вернуться в отчий дом, в депрессивный поселок, где из развлечений только телевизор и пиво у ларька. Но Тамара, стиснув зубы, осталась. Она мыла полы в офисах, бегала по вечерам раздавать листовки у метро в лютый мороз, платила соседке тёте Рае, чтобы та не спускала глаз с кроватки Алиски.
— Закрой рот, — отрезала Тамара. — Про отца забудь. Я сейчас о тебе. Ты живёшь в моей квартире, ешь мою еду. Ты сидишь в интернете, за который я плачу, и жжёшь моё электричество. Ты хоть раз за последние полгода выносила мусор, не дожидаясь, пока я попрошу? Хоть раз купила стиральный порошок или туалетную бумагу?
— Я покупала хлеб на прошлой неделе! — взвилась Алиса, выпрямляя спину.
— Ох, хлеб! Царица щедрости! Ты купила батон за тридцать рублей, потому что я тебе сто дала и сказала купить молока, но ты молоко забыла, а сдачу оставила себе на проезд. Это называется быть квартиранткой-нахлебницей. Но ты даже не квартирантка, ты моя дочь, и ты должна уже наконец проснуться и понять, что меня не на век хватит. Я уже в том возрасте, когда болячки начинают вылезать. У меня давление скачет так, что перед глазами звёзды, и я хочу пожить спокойно, понимаешь? Для себя.
Последние два слова Тамара произнесла с каким-то стоном, выдохнула их, как выдыхают застоявшийся дым. Она хотела в театр, хотела в кои-то веки сходить с Веркой в бар, выпить коктейль, потанцевать под дурацкую музыку. Она хотела на море. Не в Турцию на «всё включено», а хотя бы в Анапу, в дешёвый пансионат, чтобы лежать на пляже и ни о ком не думать. Она мечтала о мужчине. Обычном земном мужике, с которым можно не только в кино сходить, но и домой пригласить на ужин, постель разобрать и не бояться, что в два часа ночи раздастся стук в дверь: «Мам, ты мне поесть разогрееешь? А то я сериал смотрю, мне лень».
— Значит, так, Алиса, слушай новый регламент, — Тамара сложила руки на груди и уперлась в дочь взглядом, которым обычно смотрела на хамоватых пациентов в регистратуре. — С завтрашнего дня мы живём как соседки в общаге. Коммунальные платежи пополам. Твоя половина пять тысяч в месяц, и это я ещё по-божески считаю, без учёта капремонта. Продукты раздельно. Я покупаю себе, ты покупаешь себе. На мою полку в холодильнике даже не смотри. Уборка мест общего пользования по графику, неделя через неделю. Туалет, ванна, коридор, кухня. И в своей комнате мусор разгреби, потому что запах стоит такой, будто ты там покойника прячешь.
Алиса сначала опешила, а потом расхохоталась визгливым смехом.
— Мам, ты с ума сошла? Ты чего, в секту какую-то вступила, что ли? Может, у тебя климакс? Какие пять тысяч? У меня зарплата тридцать пять на руки! Где я тебе пять возьму, если я за кредитку должна платить?
— А мне какое дело до твоей кредитки? — Тамара резко шагнула вперёд, отчего дочь невольно отшатнулась. — Ты набрала кредитов на эти свои игрушки, на фигурки дурацкие за десятки тысяч, на подписки, на донаты стримерам, а я за тебя отдуваться должна? Я пятнадцать лет вбухивала в тебя каждую копейку, пока ты в своём институте культуры прохлаждалась! Я эту квартиру на горбу тащила, пока твой папаша, москвич хренов, алименты по триста рублей платил и то со скрипом. Я не прошу у тебя спасибо, доченька, я прошу элементарного уважения к моему труду.
Тамара вспомнила, как покупала квартиру. Сначала однушку-«бабушку» с засаленными обоями и газовой колонкой, которая выла, как раненый зверь. Она тогда брала сверхурочные смены, дежурила по ночам в больнице санитаркой, таскала утки и мыла полы в морге, потому что туда никто не хотел идти, а платили там чуть больше. Потом, когда Алиса пошла в старшие классы, Тамара устроилась в аптеку, выучила наизусть весь фармацевтический справочник и втюхивала пенсионерам БАДы, лишь бы наскрести на первый взнос в двушку. Ей было почти пятьдесят, когда они переехали в эту квартиру, и она сама клеила здесь обои и меняла унитаз, потому что на мужика денег не было.
— В общем так, — голос Тамары окреп. — Схема больше не работает. Ты не маленькая девочка. Если тебе покажется, что тебя «гонят из дома», то да, я гоню. Мягко, по-матерински, даю тебе фору. До августа. Июнь, июль ищи съём. Или комнату, или к бабке в поселок, или куда хочешь. Но в этой квартире я намерена жить одна и не вздрагивать по ночам от звуков твоих перестрелок.
— Ты серьёзно? — нижняя губа Алисы задрожала. — Ты выгоняешь меня на улицу? Куда я пойду? У меня даже парня нет, чтобы съехаться! У меня и подруг-то нормальных не осталось, все замуж повыскакивали, у всех дети, ипотеки, мужья-козлы, им не до меня! Ты же прекрасно знаешь, я одна!
— Одна! — Тамара всплеснула руками. — А знаешь, почему одна? Потому что ты никому не нужна, Алиса! Парням нужна женщина, а не балласт! А ты кто? Ты ни помыть толком не умеешь, ни приготовить, кроме пельменей и доширака, ты за собой следить перестала, ходишь в растянутых трениках с пятнами от кетчупа! Красивая, молодая баба, а внутри старуха-процентщица! Твои подруги рожают и кредиты платят, пока ты с четырнадцатилетними пацанами по сети в танчики гоняешь! Очнись, посмотри на себя в зеркало! На кого ты стала похожа?
Сказав это, Тамара поняла, что перегнула, но останавливаться не собиралась. Слова, копившиеся годами, вылетали, как пули, и каждая била точно в цель. Алиса побледнела, схватила наушники и швырнула их в стену. Пластик треснул, и розовое кошачье ухо отлетело под стол.
— Ты! Ты всегда меня унижала! Всю жизнь! «Не так села, не так встала, у тебя нос картошкой, у тебя жопа толстая, ты ни на что не способна»! Может, это из-за тебя я такая? Может, ты меня сломала своим вечным нытьём про то, как тебе было тяжело? Я не просила меня рожать! — заорала Алиса, и вены на её шее вздулись от напряжения.
— А я не просила тебя сидеть на моей шее до тридцатника! — рявкнула Тамара, перекрывая её крик своим грудным, хорошо поставленным голосом регистратора, привыкшего перекрикивать толпу в очереди. — Всё! Базар окончен. С первого числа переходим на раздельный бюджет. Не нравится — дверь открыта. Прямо сейчас. Но учти, если ты уйдёшь через скандал, то за порогом для тебя ничего. Ни копейки, ни поддержки. Я тебя люблю, дуру, но я тебя больше не тащу.
Разговор закончился тем, что Алиса демонстративно залезла под одеяло с головой, включив на телефоне какой-то сериал на полную громкость, а Тамара ушла на кухню, дрожащими руками накапала себе валерьянки и выпила залпом. На душе была тяжесть, смешанная с каким-то гаденьким, стыдным облегчением. Она наконец-то высказалась.
Самое интересное началось на следующий вечер. Тамара только переоделась после работы, с наслаждением скинув туфли и натянула домашние штаны, как раздался звонок мобильного. На экране высветилось «МАМА». Тамара скривилась, как от зубной боли. Антонине Петровне было под восемьдесят, жила она в поселке в частном доме, и обладала редким даром звонить именно в тот момент, когда Тамара была максимально вымотана и не готова к общению.
— Алло, мам.
— Ну здравствуй, Тома, — голос в трубке был елейным. Таким голосом мать начинала разговор только тогда, когда собиралась вынести мозг. — Как у тебя дела? Как здоровье? Давление как?
— Давление нормальное, мам, не ходи вокруг да около. Говори прямо, я устала как собака, давай без прелюдий, — Тамара села на табурет.
— А почему это ты со мной таким тоном разговариваешь? Я тебе кто? — тут же взвилась старуха. — Ты для матери родной не можешь найти пару ласковых слов? Мне сейчас Алисочка звонила, вся в слезах, рыдает в трубку. Томка, ты что же это удумала, а? Ты зачем ребёнка родного на улицу гонишь? Зачем ей условия ставишь, будто она квартирантка какая? Ты мать или мачеха? Я тебя, по-твоему, так воспитывала?
Тамара зажмурилась и медленно, очень медленно выдохнула, чтобы не выругаться матом. Алиска, значит, стала ябедничать бабушке. Нашла управу. Ну конечно, старая гвардия, женсовет на выезде.
— Мам, а ты не забыла, как ты меня воспитывала? — спросила Тамара, прервав поток обвинений. — Давай-ка освежим память. Когда я после пятого курса с дипломом медсестры пришла домой, ты мне что сказала? «Доченька, теперь твоя очередь нас кормить, у отца пенсия маленькая, а я вся больная». Я работала на полторы ставки и отдавала тебе всю зарплату под расчёт, до копейки, пять лет, пока за Генку замуж не выскочила. Ты меня даже не спрашивала, хочу ли я чего-то для себя. Мне двадцать пять лет было, а я в обносках ходила!
— Так то ж было другое время, дочка! Мы вас поднимали, мы здоровье гробили! И ты обязана была помогать! Это твой крест, — запричитала мать.
— А вот и нет, мамуль, — Тамара встала и начала ходить по кухне, чувствуя, как в груди поднимается давно забытая, детская обида на эту вечно больную, вечно уставшую женщину с вечными претензиями. — Когда Гена бросил меня с двухлетней Алиской, и я осталась в Москве без жилья и денег, с младенцем на руках, я тебе позвонила. Помнишь, что ты мне сказала? Ты сказала: «Возвращайся, комнату выделим в летней пристройке, но учти, на шею нам не садись, нам самим не хватает. Ты теперь сама по себе, раз мужика не удержала». Я тебе на шею не села, мама! Я пахала там, в Москве, как проклятая, стирала свои рваные колготки в раковине и носила под джинсами, потому что у меня денег не было на новые! И ты мне за десять лет копейки не прислала, ни одной посылки Алиске, даже на день рождения!
В трубке послышалось сопение. Антонина Петровна явно не ожидала такого поворота. Она привыкла, что старшая дочь всегда оправдывается, мямлит, чувствует себя виноватой. Но сейчас что-то сломалось в их привычной иерархии.
— Вот что, дочка, — голос матери стал жёстким, без елейной сладости, — ты Бога-то не гневи. Алиска девочка хорошая. Не выгоняй её, она пропадёт одна в этом городе злом. Ты же мать, ты должна терпеть, такова наша бабья доля.
— Да пошла ты со своей бабьей долей, мама! Знаешь что? Я тебя уважаю за возраст, но учить меня жить не надо. Ты свою жизнь прожила, мужика своего тиранила, меня в грош не ставила, а теперь внучкой прикрываешься, чтобы меня же и обвинить? Не выйдет! Я Алисе сказала: до августа. И ни днём позже. Всё, разговор окончен.
И Тамара отключилась, не дожидаясь ответа. Пошла в ванную, умылась холодной водой и долго смотрела на своё отражение. Под глазами мешки, в волосах седина, которую давно пора закрасить, но всё руки не доходят. А ведь ей всего пятьдесят четыре, она ещё стройная, симпатичная, с живыми карими глазами. Она посмотрела на свои руки — кожа сухая, морщинистая, с въевшимся запахом хлорки и лекарств. Но пальцы всё ещё красивой формы, длинные, музыкальные. Ими она когда-то хотела играть на фортепиано, а в итоге драила унитазы.
Прошёл июнь. В квартире царила война. Тамара перестала готовить «общую» еду. Она покупала себе кусок курицы, запекала его с овощами и съедала с удовольствием, демонстративно выкладывая косточки на тарелку, пока Алиса, придя с работы, разогревала себе в микроволновке замороженную пиццу, купленную на свои кровные. Дочь принципиально не убиралась в те недели, когда была её очередь, оставляя в раковине горы грязной посуды с засохшим сыром и комками теста.
И однажды, когда Тамара, вернувшись из гостей от Верки, где они хорошо посидели, выпили вина и посмеялись над мужиками, обнаружила, что Алиса не только не помыла пол на кухне по своему графику, но ещё и стащила с ее полки холодильника баночку дорогих маринованных огурчиков, которые Тамара берегла для салата.
Она тихо открыла дверь в комнату дочери. Алиса, как всегда, сидела перед монитором, щёлкая мышкой. На экране мелькали яркие вспышки, она опять во что-то играла, уйдя в астрал.
— Где огурцы? — спросила Тамара.
— Какие огурцы? — не оборачиваясь, буркнула Алиса.
— «Дядя Ваня», хрустящие, с хреном. Я их специально покупала, триста рублей банка. Я сейчас открыла холодильник, а её нет.
— Ну я съела. И чё? Ты мне теперь есть запрещаешь? Ты же меня и так уже затравила, слова доброго не говоришь. Смотрит волком, всё ей не так.
Тамара взяла со стола дочери грязную кружку с остатками чая, в которой плавала утонувшая мошка, и вылила на голову дочери.
Алиса взвизгнула и подскочила на стуле.
— Ты ненормальная! Ты психопатка! — заорала она, стряхивая с волос капли.
— Слушай сюда, сопля ты эгоистичная, — Тамара схватила дочь за плечи и резко развернула лицом к себе, встряхнув так, что клацнули зубы. — Я тебя родила не для того, чтобы ты жрала мои огурцы и гадила мне в душу. Ты думаешь, жизнь — это твои стрелялки и кредитки? Ты думаешь, мужики на тебя с неба упадут, пока ты дома сидишь? Ты посмотри на себя: сопли распустила, в комнате свинарник, ты даже зад свой лишний раз от стула не оторвёшь!
— Отвали от меня! Я тебя ненавижу! — Алиса попыталась вырваться, но Тамара держала крепко.
— Ненавидь на здоровье! Мне на твою ненависть плевать, я к ней за эти двадцать лет привыкла! Но раз ты решила жить как свинья, ты выметаешься отсюда не в августе, а сейчас. Прямо сейчас.
Тамара отпустила дочь, та упала обратно на стул, размазывая по щекам тушь, слёзы и чайную заварку. Вид у неё был жалкий и одновременно противный. Тамара вышла в прихожую, сдёрнула с вешалки лёгкий плащ Алисы, её сумку с единорогом и вышвырнула всё это за дверь на лестничную клетку. Затем вернулась в комнату, выдернула шнур от компьютера, смотала его в узел и швырнула туда же, в коридор.
— Пошла вон! Иди, живи у бабушки. Вызывай такси, у тебя же есть кредитка! Всё, твоя жизнь в этом доме закончена. Я тебя люблю, дуру, но мой ресурс исчерпан. Ты не представляешь, что такое работать сутками, чтобы в итоге бояться зайти в собственную квартиру и увидеть твоё равнодушное, сытое лицо. Я не хочу так больше, Алиса. Я не хочу умирать с мыслью, что я тебе так ничего и не доказала и что ты осталась беспомощным инвалидом по жизни.
Алиса выбежала в прихожую, натягивая кроссовки на босу ногу.
— Тебе же будет хуже, мама! Ты останешься одна! Сдохнешь одна, и никто тебе даже стакан воды не подаст! Ты злая, старая, одинокая баба, и ты всегда мне завидовала, потому что у меня всё впереди, а у тебя уже ничего нет!
— Да, — выдохнула Тамара, распахивая входную дверь настежь. — Завидовала. Завидовала тому, что у тебя есть мать, которая тащила тебя на горбу, пока ты спала спокойно. У меня такой матери не было. А тебя я тащила, и ты сейчас стоишь и тявкаешь на меня. Иди, познакомься с реальной жизнью, Алиса. Узнай, почём нынче фунт лиха. Может, тогда человеком станешь.
Алиса вылетела на площадку, истерично набирая чей-то номер. Тамара с захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире наступила тишина, нарушаемая лишь её собственным сбившимся дыханием. Она сделала это. Перерезала пуповину. Было больно, страшно, под ложечкой сосало от ужаса — а вдруг правда попадёт в беду, а вдруг правда пропадёт? Но гораздо сильнее страха было чувство свободы.
Прошло две недели. Тамара переклеила обои в бывшей комнате дочери, выбросила весь хлам, старый компьютерный стол, перекрасила стены в нежно-персиковый цвет и купила новую полуторную кровать с ортопедическим матрасом. Она вымыла до блеска всю квартиру, расставила везде вазочки с живыми цветами и впервые за долгое время пригласила Верку с мужем на ужин. Без страха, что Алиса выйдет из комнаты с недовольным лицом и испортит всем настроение.
Алиса сначала уехала к бабушке. Антонина Петровна, поняв, что халявной помощницы из внучки не получится, а кормить её надо три раза в день, на второй же неделе начала названивать Тамаре с претензиями, что Алиса не помогает в огороде и только лежит с телефоном. Но Тамара теперь просто сбрасывала звонки.
А через месяц Алиса сама набрала её номер. Голос был без прежней истеричности.
— Мам, я в Калугу переехала. Устроилась на комбинат. Хоть и не по специальности, но платят сносно и жильё дают. У меня комната в общежитии.
Тамара, стоя посреди своей чистой кухни и разглядывая закат за окном, улыбнулась.
— Молодец, дочка. Справилась. Жизнь наладится.
— Мам… ты это… прости меня, а? — голос в трубке дрогнул. — Я просто действительно как овощ была. Я думала, так будет вечно. Бабушка сказала, что ты бессердечная, а я теперь понимаю, что ты просто единственная, кто меня любил по-настоящему. Иначе бы ты не решилась на такое.
Тамара промолчала, потому что комок в горле не давал говорить.
— Ладно, мам, у меня через десять минут смена начинается, я пойду. Денег на билет накоплю, приеду как-нибудь, проведаю. Ты там, в квартире-то, не скучай одна.
— Приезжай, конечно. Я твою комнату в гостевую превратила, будешь у меня гостьей, — ответила Тамара и, попрощавшись, положила трубку.
Вот так всё и закончилось. Не ангельским хором и всеобщим прощением, а обычным телефонным звонком из другого города. Тамара налила себе бокал красного сухого, не из пакета, а из приличной бутылки, купленной по случаю зарплаты, и с наслаждением отпила глоток. Завтра она идёт записываться в бассейн, а на следующей неделе они с Веркой и ее мужем летят на неделю в Геленджик. Она заслужила эти чёртовы рваные колготки выбросить в помойку и купить прозрачные чулки с кружевной резинкой, просто так, для настроения. И, может быть, даже в театр сходить с тем симпатичным вдовцом с седьмого этажа, который всё время уступает ей место у лифта и смотрит заинтересованно. В конце концов, жизнь может начаться и в пятьдесят четыре, когда дети наконец-то вырастают по-настоящему.