– Папа, а правда, что у тебя есть другая дочка?
Марина застыла с чашкой в руке. Чай плескался на скатерть, а она не замечала. Смотрела на отца снизу вверх, моргала, ждала. В её голосе не было обвинения – только детское любопытство, как будто она спрашивала, правда ли, что у пингвинов есть колени.
Я в этот момент резала хлеб. Нож пошёл криво, и я порезала указательный палец. Кровь выступила сразу, тёмная капля упала на белую разделочную доску. Я смотрела на эту каплю и не двигалась.
Андрей сидел напротив дочери. Лицо у него стало такое, будто кто-то нажал кнопку «пауза». Глаза не моргали. Челюсть как примёрзла. Я знала это его лицо. Я видела его сотни раз. Когда он что-то скрывал.
– Маришка, ты что говоришь? – произнёс он наконец. Голос почти спокойный. Почти.
– Ну, у тебя в телефоне есть фотка. Девочка такая, поменьше меня. Ты её на ручках держишь. Я случайно увидела, когда ты в душе был, а телефон зазвонил. Я думала, бабушка. А там – девочка. Я подумала – это твоя другая дочка.
Тишина. Капля крови расползалась по доске.
Я положила нож. Очень аккуратно. Как будто он мог взорваться.
– Маришка, доченька, иди в комнату, – сказала я. Голос свой не узнала. – Мама и папа поговорят.
Она кивнула, забрала чашку, ушла. Дверь её комнаты тихо закрылась.
Шестнадцать лет. Шестнадцать лет я была за ним замужем. Восемь лет он ездил «в командировки» – по четыре, по пять раз в месяц. Я гладила ему рубашки. Я складывала ему носки парами. Я не спрашивала, почему от него иногда пахнет чужими духами – думала, в гостинице постельное бельё стирают непонятно чем. Я была дурой.
– Это что было? – спросил Андрей.
Он спросил ТАК. Как будто я должна была объяснить ему, что только что произошло. Как будто это я виновата, что наша девятилетняя дочь увидела в его телефоне фотографию другого ребёнка.
– Андрей, дай телефон.
– Лен, ты чего? Это бред какой-то. Ребёнок что-то выдумывает. Может, у меня на рабочем чате кто-то фотку прислал, я не знаю.
– Дай. Телефон.
– Лен, ну успокойся. – Он даже улыбнулся. Чуть-чуть. Краешком рта. – Дети в этом возрасте такое сочиняют, ты что, не знала? Соседка вон рассказывала, её Кирюшка вообще говорил, что у них в подвале живёт ведьма с тремя головами.
Я смотрела на него и думала: восемь лет. Восемь. Лет.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда покажи мне свою галерею. Сам. Сейчас.
– Лена, ты серьёзно сейчас?
– Серьёзно.
Он развёл руками. Тем жестом, который означал «ну что ты как маленькая». Я знала этот жест. Я видела его, когда он «забывал» позвонить из «командировки» сутки. Когда «терял» зарядку. Когда «не слышал» телефон.
– Ну хорошо, на.
И протянул мне телефон. Уже разблокированный.
Я открыла галерею. Пролистала. Ничего. Только мы. Я, Марина, рыбалка, дача, шашлыки. Идеальная семья.
– Видишь? – он развёл руками. – Ребёнок придумал. Может, мультик какой посмотрела.
Я смотрела на экран. И вдруг до меня дошло. Пока я звала Марину в комнату, пока резала палец, пока стояла истуканом – у него была минута. Целая минута. За минуту можно много чего удалить.
– Корзина, – сказала я.
– Что?
– Открой корзину в галерее. Удалённые за последние тридцать дней.
Андрей замер.
– Лен, ну хватит уже, ты как следователь…
– ОТКРОЙ.
Я не помню, чтобы когда-то на него повышала голос. За шестнадцать лет – ни разу. Я была удобной женой. Тихой. Я даже посуду мыла бесшумно. А тут гаркнула так, что у самой в ушах зазвенело.
Он медленно взял телефон. Тыкнул пару раз. Положил передо мной экраном вниз.
– Лена, давай поговорим.
Я перевернула телефон.
На экране была девочка. Лет восьми. С его подбородком. С его залысинами на висках – ну, у девочки это были просто высокие виски, но в точности его форма. С его тяжёлым взглядом исподлобья. Это была его дочь. Я бы узнала это лицо в толпе из тысячи. Потому что я шестнадцать лет смотрю на этот подбородок.
Он держал её на руках. Она обнимала его за шею. На заднем плане – синее море. Подпись к фотографии – «Светик, июль 2025».
Прошлым летом он уезжал «в Псков, на завод, монтаж оборудования» на десять дней. Я тогда красила потолки на кухне. Одна. Стояла на стремянке и думала, какой у меня хороший муж – работает, обеспечивает.
– Лена, – сказал Андрей. – Я всё объясню.
Я не подняла глаза.
– Сколько ей лет?
– Лен…
– Сколько. Лет.
– Восемь.
Я почувствовала, как у меня немеют губы. Странное ощущение – как будто заморозка у стоматолога, только губы не свои. Восемь. Значит, ей родилась через год после Марины. Значит, он зачал её, когда я ещё кормила нашу дочь грудью. Когда я по ночам вставала, по три раза, потому что у Маринки колики были адские. Когда он спал в зале «чтобы выспаться, у меня же утром работа».
Восемь лет.
– Как её мать зовут?
– Лена, не надо.
– Как. Её. Мать. Зовут.
– Оля.
– Оля кто?
– Лен, ну не надо так. Это не то, что ты думаешь. Это была одна ошибка, она забеременела, я не мог бросить ребёнка…
– Я спросила фамилию.
Он молчал.
Я встала. Прошла в спальню. Открыла шкаф. У него там стопочка, которую он называл «папка с документами». Аккуратная такая стопочка. Шестнадцать лет я туда не лазила. Хорошая жена не лазит в документы мужа. Я была хорошей женой.
Я вывалила всю стопку на кровать. Договор ОСАГО. Техпаспорт на машину. Старая медицинская карта. Я листала. Андрей стоял в дверях и смотрел.
И вот оно. Сложенный вчетверо лист. Свидетельство о рождении. Светлана Андреевна. Мать – Ольга Викторовна Карпова. Отец – Андрей Сергеевич Малышев. Мой муж. С моей фамилией.
Восемь лет.
Я положила свидетельство на тумбочку. Подошла к комоду. Открыла свой ящик с украшениями. Достала обручальное кольцо. Он мне его подарил шестнадцать лет назад, в ресторане «Мечта», на левый берег возили тогда сватов из его деревни. Простое жёлтое колечко. Я его никогда не снимала. Только когда тесто месила.
Кольцо упало в его раскрытую ладонь – он успел подставить.
– Лена, не надо так, давай поговорим. Это была ошибка, это всё в прошлом, я люблю только тебя…
– Уйди.
– Лен…
– УЙДИ из этой комнаты. На пять минут. Мне надо подумать.
Он ушёл.
Я села на край кровати. Колени дрожали. Я смотрела на свидетельство о рождении чужого ребёнка с фамилией моего мужа и думала: что сейчас делает эта Ольга Викторовна Карпова? Знает ли она про меня? Знает ли её Светик про Марину? У них там, в Пскове или где они там, идут такие же мультики по вечерам? Они тоже едят кашу с маслом? Он ей тоже приносит цветы на восьмое марта?
Шестнадцать букетов. Он мне за шестнадцать лет подарил минимум шестнадцать букетов на восьмое марта. Если он и ей дарил – ещё восемь. Двадцать четыре букета чужими руками сорванных цветов.
Я встала. Вытерла лицо. Я не плакала, но лицо почему-то было мокрое.
Вышла на кухню. Андрей сидел за столом, ладонями вверх.
– Лен, я понимаю, ты в шоке…
– Завтра поговорим, – сказала я. – Сегодня иди спать в зал.
***
Ночью я не спала. Лежала и думала.
У нас был общий счёт в банке. Туда падала его зарплата, оттуда мы платили ипотеку, коммуналку, школу Маринке. Я по образованию бухгалтер, поэтому счёт вела я. Андрей в эти дела не лез, ему было удобно – «ты лучше знаешь, ты у меня умница».
Каждый месяц он снимал с этого счёта тридцать пять тысяч. «На бензин и гостиницу в командировках». Я никогда не проверяла. Хороший муж работает на семью – значит, ему нужны деньги на работу.
Тридцать пять тысяч умножить на двенадцать – четыреста двадцать тысяч в год. Умножить на восемь – три миллиона триста шестьдесят тысяч. За восемь лет он перевёл из нашего семейного бюджета другой семье больше трёх миллионов рублей.
Я лежала и считала на потолке.
Утром, когда Андрей ушёл на работу – ушёл, представляете, как ни в чём не бывало, «обсудим вечером, я не могу опоздать на планёрку» – я открыла приложение банка.
На счёте лежало восемьсот сорок тысяч. Это были деньги, отложенные на ремонт. Мы три года копили. Я три года не покупала себе ничего, кроме самого нужного. Маринке покупала, ему покупала. Себе – нет.
Я перевела всё на свой личный счёт. Все восемьсот сорок тысяч. Жмякнула «Подтвердить» и закрыла приложение.
Сердце колотилось так, будто я грабанула банк.
Потом я пошла к его машине. Машина стояла под окнами – он сегодня уехал на такси, «голова болит, не хочу за руль». Запасные ключи у меня были. Я села в его машину. Открыла навигатор. Раздел «Часто посещаемые места».
Дом. Работа. Дача. И какой-то адрес на улице Островского, дом 14, квартира 47. За последние полгода – семьдесят шесть раз.
Семьдесят шесть.
Я записала адрес. Закрыла машину. Поднялась домой. Села на кухне и заплакала. Первый раз за сутки – заплакала по-настоящему. Не аккуратно, не тихо – а как воют. С завыванием, с соплями, с обмороком на стол. Минут двадцать.
Потом встала. Умылась. Накрасилась – зачем-то накрасилась, рука сама потянулась к туши. Надела пальто.
Маринка была в школе. Андрей на работе. Я была свободна.
***
Я доехала до улицы Островского за сорок минут. Двор как двор. Дом девятиэтажка, обычная панелька. Подъезд номер три.
Я стояла во дворе и не знала, что делать. Зачем приехала. Что я хочу сказать этой женщине. Хочу ли я её увидеть. Хочу ли я увидеть девочку.
Из подъезда вышли две женщины с колясками, проводили меня взглядом. Я отошла к качелям и села. На детской площадке играли дети – мальчик лет семи кидался снегом в собаку, собака радостно лаяла. Хозяйка собаки кричала «Тяпа, нельзя!».
И тут из подъезда вышла она.
Я узнала её сразу. По девочке. Девочка была одета в розовый комбинезон и держала маму за руку. Светик. С подбородком моего мужа. С его залысинами на висках. С его серьёзным взглядом исподлобья.
А мама. Мама была молодая. Не сильно молодая – лет тридцати пяти. Худая, темноволосая, с хорошим макияжем. На безымянном пальце левой руки – тонкое колечко с маленьким камушком. Не обручальное. Просто колечко. Но – на безымянном.
Они прошли мимо меня. В метре. Светик что-то рассказывала маме про снеговика. Мама отвечала.
И тут я сделала то, за что меня будут судить. Я знаю, что меня будут судить. Я сама себя сужу до сих пор.
Я встала. Подошла к ним. И сказала:
– Здравствуйте. Меня зовут Лена. Я жена Андрея Малышева.
Ольга замерла. Лицо у неё стало белое как стена дома.
Светик подняла на меня глаза.
– А вы тётя?
– Да, – сказала я. – Я тётя.
Ольга открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Лена, – сказала она тихо. – Не здесь. Пожалуйста. Не при ребёнке.
– А когда «при ребёнке»? Восемь лет вы при ребёнке. Восемь лет.
– Лена…
– Я не буду орать. Я хочу спросить одно. Вы знали обо мне?
Она опустила глаза.
– Знала.
– Спасибо за честность.
И тут я сделала второе, за что меня будут судить.
– Светик, – сказала я. – Хочешь, я тебя угощу мороженым? Я тётя Лена, я хорошая. Я подруга твоего папы.
Ольга вцепилась в руку дочери.
– Лена, не смейте.
– Я не сделаю ей плохо. Я просто хочу час с ней погулять. Один час. Потом верну. У вас будет час подумать, что вы скажете моей дочери, когда она придёт знакомиться со своей сестрой.
– Мама, я хочу мороженое, – сказала Светик.
– Светочка, нет.
– Ма-а-ам.
Я наклонилась к девочке. У неё были глаза моего мужа.
– Светик, я знаю, что ты любишь клубничное. Папа рассказывал. Пойдём?
Я понятия не имела, какое мороженое она любит. Я выстрелила наугад.
– Да! Клубничное! – Светик уже тянула меня за руку.
Ольга стояла и смотрела. Я видела, что она прикидывает – звонить Андрею, в полицию, бежать за нами. Я смотрела ей в глаза и говорила – глазами – «попробуй. Я твоей дочери ничего не сделаю. Я ей сейчас единственный нормальный взрослый. У тебя час».
– Один час, – сказала Ольга. – Если через час её не будет – я звоню в полицию.
– Договорились. Дайте телефон, я скину свой номер.
Мы обменялись номерами. У соперницы и любовницы. Над головой моей внебрачной падчерицы.
И я увела ребёнка.
***
Час с этой девочкой был самым странным часом в моей жизни.
Мы дошли до кафе на углу. Я заказала ей мороженое – клубничное, она правда любила клубничное, и я почему-то от этого чуть не разревелась прямо за столиком. Заказала себе кофе.
Светик ела мороженое и болтала. Она была болтушка. Совсем как Марина.
Она рассказала, что любит рисовать. Что у неё есть собака, шпиц, зовут Бусинка. Что в школе у неё подружка Алиса, но Алиса вредная. Что папа приезжает не каждый день, но часто. Что папа купил ей самокат на день рождения. Что папа обещал летом увезти их «к морю, далеко». Что мама работает в банке.
Я слушала и кивала.
Потом она спросила:
– А вы папина подружка с работы?
– Я… да. Можно так сказать.
– А у вас есть дети?
– Есть. Дочка. Её зовут Марина. Ей девять.
– Ой, как и мне почти. А она хорошая?
– Хорошая.
– А познакомите?
Я смотрела на эту маленькую девочку с подбородком моего мужа и понимала, что вот сейчас я должна принять решение. Самое большое решение в моей жизни. Сказать ей правду или соврать. Сказать ей, что мы с её мамой обе – обманутые, что её папа жил на два дома, что её сестра, наверное, сейчас плачет в школе на перемене, потому что мама с папой утром ругались. Или промолчать.
Я промолчала.
– Может быть, – сказала я. – Может, познакомлю.
Через час мы вернулись во двор. Ольга стояла там же. Я видела, что она проплакала весь этот час.
– Светик, иди к маме.
Светик подбежала, обняла маму за ноги. Я подошла ближе.
– Ольга, – сказала я. – Завтра в десять утра ты приедешь ко мне домой. Адрес – я скину. С ребёнком. У нас будет общий разговор. С Андреем. Если не приедешь – я подам на тебя за разрушение семьи и потребую генетическую экспертизу. Если приедешь – мы поговорим как взрослые люди и решим, как жить дальше.
– Зачем тебе это? – тихо спросила она.
– Затем, что я шестнадцать лет жила с ним. А ты – восемь. Мы обе имеем право знать, кто из нас была первой.
Я пошла к машине. Я успела до того, как Марина выйдет из школы.
***
Я забрала Марину из школы и привезла её домой. Накормила. Усадила за уроки. Сама пошла на кухню готовить ужин – зачем-то готовила ужин, как будто это был обычный вечер.
Андрей пришёл в семь. С цветами. Семь розовых роз.
– Лен, я весь день думал. Я виноват. Я готов говорить.
Я взяла цветы. Подошла к мусорному ведру. Открыла крышку. Положила цветы туда. Аккуратно. Не швырнула – именно положила.
– Завтра в десять утра придёт Ольга. С девочкой. Будем разговаривать втроём. Точнее, вчетвером – Марина тоже будет.
Андрей побелел.
– Лена, ты с ума сошла. Нельзя Маринке…
– Нельзя было восемь лет ездить «в командировки». Теперь можно всё.
– Лена, я не пущу её в этот дом. Это мой дом.
– Это мой дом, Андрей. Квартиру на меня оформляли, помнишь? Тёща тогда настояла, чтобы на меня. Свидетельство о собственности у меня.
Он сел. Положил руки на стол. Я видела, как у него трясутся пальцы.
– Лена, прошу тебя.
– И ещё, – сказала я. – Я сняла с нашего счёта восемьсот сорок тысяч. Все наши накопления. Перевела на свой счёт.
– Что?!
– Восемь лет ты переводил из нашего бюджета по тридцать пять тысяч в месяц той семье. Я подсчитала – больше трёх миллионов. Я не дотягиваю до этой суммы. Восемьсот сорок – это даже не четверть. Так что я не обокрала тебя. Я взяла своё.
– Лена, ты не имела права!
– А ты имел?
Он молчал.
Я поставила перед ним тарелку с гречкой. Котлеты. Огурец.
– Ешь. Завтра тяжёлый день.
Он ел молча. Я тоже ела. Марина вышла к ужину и удивилась, что папа сидит насупленный. Я сказала – папа устал.
После ужина я уложила Марину. Села к ней на край кровати.
– Маришка, помнишь, ты сегодня утром про девочку папину спрашивала?
– Угу.
– У папы есть ещё одна дочка. Её зовут Света. Ей восемь лет. Она твоя сестра. Завтра она к нам придёт в гости.
Марина молчала. Долго.
– А почему папа мне не говорил?
– Он не хотел тебя расстраивать.
– А ты знала?
– Я узнала сегодня. Когда ты у меня спросила.
– Ой. – Марина задумалась. – Мам, а ты с папой разведёшься?
Девятилетняя девочка спросила меня про развод. Я почувствовала, как у меня в груди что-то твёрдое раскололось пополам.
– Не знаю, доча. Скорее всего, да.
– А Света будет жить с нами?
– Нет. Света будет жить со своей мамой.
– А мы будем с ней дружить?
– Если ты захочешь.
– Я захочу, – сказала Марина. – У меня сестры никогда не было.
Я её поцеловала. Вышла из комнаты. Закрыла дверь. Прислонилась к двери лбом и стояла так минут пять.
Андрей спал в зале. Я спала в спальне. Точнее – не спала. Но лежала там.
***
Утром в десять пришла Ольга. Со Светой.
Я открыла дверь. Они стояли на пороге – Ольга бледная, в чёрном пальто, Светик в розовом комбинезоне, с куклой в руках.
– Заходите.
Они зашли. Я повела их на кухню. Андрей сидел там. Когда он увидел Ольгу с дочкой в нашем коридоре – в НАШЕМ коридоре – у него дёрнулось лицо. Знаете, как у человека, у которого инсульт.
– Андрей, – сказала Ольга. – Привет.
– Оля… как ты…
– Меня попросили прийти. Я пришла.
Из комнаты вышла Марина. В пижаме с зайчиками. Подошла к Светику.
– Привет. Я Марина. Я твоя сестра.
– А я Света, – сказала Света. И посмотрела на отца.
И тут произошло то, что я не забуду никогда. Светик посмотрела на отца. Потом на Марину. Потом снова на отца.
– Папа, – сказала она. – А она правда моя сестра?
Я смотрела на Андрея. Я хотела увидеть, как он будет крутиться. Что он скажет. Будет ли врать ребёнку в глаза, как врал мне восемь лет.
Андрей открыл рот.
– Свет, я…
– Папа, – сказала Светик. – Это правда или нет?
– Правда, – тихо сказал Андрей.
– А почему ты мне никогда не говорил?
Андрей не ответил. Он смотрел в пол.
Светик подошла к Марине. Взяла её за руку.
– Пойдём в твою комнату. Покажешь игрушки?
Они ушли. Две девочки, девять и восемь лет, ушли играть в комнату Марины. Я слышала, как Марина показывает ей свой кукольный домик.
Мы остались втроём.
Я налила всем чай. Поставила на стол сахарницу. Села.
– Андрей, – сказала я. – Я подаю на развод. Завтра.
– Лена…
– Молчи. Ольга, у меня к тебе предложение. Я знаю, что ты тоже жертва. Не в той же мере, что я – ты знала про меня, ты согласилась на роль второй. Но Свете нужны алименты. Подавай. Я свидетель – он сам отец, признал при всех. У тебя свидетельство о рождении на руках. Получишь стабильно.
– А ты что хочешь? – спросила Ольга.
– Я хочу развод, раздел имущества и чтобы он сегодня же ушёл из этой квартиры.
– Лена, погоди, – сказал Андрей. – Куда я пойду? У меня нет ничего…
– У тебя есть квартира матери. Там твоя прописка. Иди туда.
– Сейчас? На улицу? Лена, у тебя совесть есть? На дворе ноябрь, минус десять.
– Восемь лет, – сказала я. – Восемь лет ты возил детскую коляску чужому ребёнку, а нашей дочери говорил «я устал, занимайся сама». Восемь лет ты переводил деньги из нашей семьи в чужую. Восемь лет ты ел мои борщи и спал с другой женщиной. У тебя есть пальто. У тебя есть телефон. У тебя есть деньги на такси. У тебя есть мать. Уезжай.
– Лена…
– У тебя час. Я помогу собрать пакет. Один пакет. Самое необходимое. Остальное – через адвокатов.
Ольга молчала. Смотрела в чашку.
– И ещё, Ольга, – сказала я. – Я хочу попросить тебя об одной вещи. Оставь Свету сегодня у нас. До утра. Девочки познакомились, играют. Завтра утром заберёшь. Пусть проведут одну ночь как сёстры. У них больше может не быть такой возможности.
Ольга подняла глаза.
– Зачем тебе это?
– Не мне. Им. Они ни в чём не виноваты. Они должны знать друг друга. Хотя бы один день.
– А если я не оставлю?
– Тогда не оставляй. Это твоё право.
Ольга помолчала. Потом кивнула.
– Хорошо. Я заберу её завтра в десять.
Я собрала Андрею пакет. Носки, бельё, зубная щётка, лекарства от давления, паспорт, ноутбук. Один пакет – как договаривались.
Он стоял в коридоре. С пакетом. В пальто. И смотрел на меня.
– Лена, не делай этого. Подумай. Шестнадцать лет.
– Шестнадцать лет, – сказала я. – Из них восемь – с двумя семьями. У тебя там, в Островского, твои носки тоже лежат? Иди туда. У них там, наверное, тебе теплее.
– Лена, я никуда не уйду без тебя на «Островского».
– А ты и не пойдёшь. Туда тоже не пойдёшь. Иди к маме. Маме своей иди. Она, кстати, всё знала?
Андрей опустил глаза.
– Знала.
– Сколько лет?
– Восемь.
Я открыла дверь.
– Иди.
Он постоял на пороге. Я закрыла дверь.
Подошла к двери. Накинула цепочку. Постояла. Сняла цепочку. Открыла ящик в коридоре. Достала записную книжку – у нас там телефоны мастеров записаны. Нашла «слесарь по замкам». Набрала.
– Здравствуйте. У меня замок входной двери барахлит. Можете сегодня? Срочно. Заплачу полторы цены.
Слесарь приехал через два часа. Поменял замок. Я заплатила восемь тысяч из тех восьмисот сорока. Закрыла за слесарем дверь. Повернула новый ключ.
И впервые за сутки выдохнула.
***
В тот вечер я кормила двух девочек. Марину и Свету. Они уже не отлипали друг от друга. Сидели рядом, ели макароны с сосисками. Света рассказывала Марине про шпица Бусинку. Марина рассказывала Свете про их кота, который раньше у нас жил и умер.
Андрей звонил. Шесть раз. Я не брала трубку.
Свекровь тоже звонила. Тамара Ивановна, которая восемь лет знала и молчала. Тамара Ивановна, которая на каждом семейном празднике сюсюкала с Маринкой «единственная моя внученька». У неё было ещё одна внучка. Восемь лет. И она про это знала.
Тамара Ивановна позвонила мне в девять вечера. Я взяла трубку.
– Лена, что у вас там происходит? Андрюша приехал с пакетом, какая-то невменяемая история, говорит, ты его выгнала…
– Тамара Ивановна, скажите честно. Вы знали про Светлану?
Пауза.
– Лена, ну не время сейчас…
– Знали?
– Знала. – Голос у неё был спокойный. – И что? Это мужское дело. Не лезь в это, Лена. Сейчас Андрюша остынет, ты остынешь, и всё наладится. Это не первый раз в истории, чтобы у мужика на стороне ребёнок был. Не делай из мухи слона.
Я положила трубку. Не сказав ни слова.
Сидела на кухне. Девочки смотрели мультик в комнате – я слышала, как они хохочут. Какой-то «Маша и Медведь». Они смотрели вместе. Сёстры.
И мне стало очень спокойно. Странное чувство. Не радость, не торжество. Спокойствие.
Я положила голову на скрещенные руки на кухонном столе. Закрыла глаза. И впервые за день поняла, что я устала. Очень устала.
Но это уже было моё. Моя усталость. Не его. Не свекрови. Не Ольги. Моя.
В одиннадцать вечера я уложила девочек в комнате Марины. Они уснули мгновенно. Маринкина рука лежала поверх Светиного одеяла. Я их накрыла обеих. Постояла. Вышла.
В коридоре посмотрела в зеркало. На меня смотрела женщина с разводами туши под глазами, в старом халате, с растрёпанным пучком. Сорок два года. Жена. Бывшая жена. С завтрашнего дня бывшая.
Я улыбнулась этой женщине в зеркале. Странной такой, кривой улыбкой.
«Привет», – сказала я ей.
Она кивнула в ответ.
***
Прошло два месяца.
Документы на развод поданы. Андрей живёт у матери. Раздел имущества – через юристов, он претендует на половину квартиры, юрист говорит, что не получит – квартира куплена была на деньги моих родителей и оформлена на меня до брака. Я три раза с ним виделась за эти два месяца – в кабинете адвоката, по полчаса, в присутствии посторонних.
Ольга подала на алименты. Андрей теперь платит на Светик официально, через бухгалтерию. Светик была у нас в гостях четыре раза. Марина ездила к ней один раз. Девочки переписываются в детском мессенджере. Ольга, как ни странно, оказалась нормальной – мы с ней не подруги, но иногда созваниваемся по поводу девочек. Один раз она извинилась. Я не приняла извинения, но и не отвергла. Это сложно.
Свекровь меня прокляла. Звонит всем нашим общим знакомым и рассказывает, что я – «змея», что я «разрушила семью», что я «не дала ему второго шанса», что я «при ребёнке устроила сцену», что я «выгнала его на улицу, в ноябре, как собаку». Что я «затащила в дом чужого ребёнка». Что я «сошла с ума».
Подруги поделились на два лагеря. Одни говорят – молодец, второй раз не выйдешь, а первый разменяла на тряпку. Другие говорят – могла мягче, могла без скандала, могла дать ему шанс ради Маринки.
Маринка ходит в школу. Учится. Один раз спросила, скучаю ли я по папе. Я сказала – нет. Она сказала – я тоже не скучаю. Помолчала. Сказала – а по Свете скучаю. Я ответила – позови её на выходных.
Я сплю спокойно. Без таблеток. Впервые за восемь лет – не знаю, почему за восемь, я раньше не задумывалась, что плохо сплю, но теперь, оглядываясь, понимаю – все восемь лет я плохо спала. Что-то такое моё тело знало, чего голова не знала.
А может, и знала. Просто я не хотела знать.
Перегнула я тогда – сняла все деньги, забрала чужую девочку «погулять», выставила мужа в ноябрьскую ночь с одним пакетом, чужого ребёнка к себе домой притащила ночевать, в один день разрушила всё, что строила шестнадцать лет?
Или правильно сделала?
Что скажете, девочки?