Ключ в замке повернулся, и я ещё подумал: «Ну вот, пришла». Было половина одиннадцатого вечера. Я сидел на кухне с кружкой остывшего чая и слушал шаги в прихожей. Тяжёлые, уверенные. Не её шаги. Она всегда ходила мягко, почти бесшумно. А тут — цок-цок-цок, дорогие ботинки по нашему линолеуму.
— Костя, нам надо поговорить, — сказала Лена, заходя на кухню.
Я поднял голову. На ней было пальто, которое я не видел раньше. Кашемир. Видно сразу — дорогое. И сумка новая, кожаная, с блестящей пряжкой.
— Слушаю, — ответил я. Чай был горький, я забыл положить сахар.
Она села напротив. Сумку не сняла. Пальто не расстегнула. Я понял всё в ту же секунду, но решил дослушать до конца.
— Я ухожу от тебя. К Сергею.
Я кивнул. Сергей — это тот, с работы. «Успешный предприниматель», как она его называла. Тот, кто привозил её на своей «Тойоте», пока мой «Форд» гнил в гараже. Тот, у кого всегда были деньги.
— И чего ты молчишь? — спросила она с раздражением.
— А что мне сказать?
— Мог бы хоть извиниться за то, что впустую потратил мои годы.
Я промолчал. Обидно было, но спорить — как рукой махать.
История началась не вчера. Мы поженились семь лет назад. Она работала администратором в салоне красоты, я — механиком в автосервисе. Снимали квартиру, копили на своё жильё, иногда даже получалось откладывать. Лена любила красивые вещи, но терпела мои джинсы с заплатками и ужины без десертов.
— Кость, мы когда-нибудь выберемся из этой дыры? — спрашивала она вечерами.
— Всё будет, родная, — отвечал я. — Вот возьму побольше заказов, и пойдёт.
Заказы действительно были. Я работал по шестнадцать часов. Ремонтировал иномарки в чужом гараже, потому что на своё помещение денег не хватало. Руки болели к вечеру так, что ложку держать было трудно. Но я не жаловался. Она тоже не жаловалась. Иногда.
Потом случилось то, что всё перевернуло. У Лены умерла мать. Врачи сказали — сердце. Внезапно. Оказалось, мать брала кредиты на какие-то свои дела. Несколько штук. И когда Лена вступила в наследство, выяснилось: наследства нет, есть только долги.
— Триста тысяч, — прошептала она, глядя в бумаги. — Кость, что нам делать?
Я тогда решил: справимся. Занял у друзей, у знакомых, даже у хозяина сервиса попросил аванс на год вперёд. Долги почти закрыли. Осталось немного. Но с того момента Лена как подменила её. Она перестала смеяться. Начала сравнивать меня с другими.
— У Светы муж купил квартиру за месяц. Света даже не знала. Просто сделал сюрприз. А ты? — говорила она за ужином.
— Я не могу делать сюрпризы за триста тысяч, Лен.
— Мог бы больше зарабатывать.
— Я работаю с восьми до десяти.
— В гараже. Воняя маслом.
Я не знал тогда, что Сергей уже появился. Она не говорила. Просто стала задерживаться на работе. Потом — в кафе. Потом перестала объяснять.
Однажды я застал её в ванной перед зеркалом. Она примеряла чёрное платье. Красивое. Новое. Я таких у неё не видел.
— Подарили? — спросил я.
— Купила сама.
Я не поверил. Но промолчал. Потому что боялся. Знаете, есть такая штука: ты знаешь правду, но говоришь себе, что это неправда. Думаешь — если не признаешь проблему, она исчезнет. Не исчезает. Она становится только больше.
И вот за три дня до её ухода случилось то, что добило наши отношения окончательно. Я узнал, что у нас накопились долги за коммуналку за три месяца. Плюс кредит, который мы брали на мамины похороны. Плюс штрафы на машину, потому что я не успевал оплачивать — всё шло на закрытие маминых кредитов.
— Лен, нам надо поговорить о деньгах, — сказал я в тот вечер.
— Ах, о деньгах? — усмехнулась она. — Ты хочешь говорить о деньгах? Ты, который не может даже нормально поужинать в ресторане? У нас счёт на телефоне отрицательный, Костя. Ты в курсе?
— В курсе. Поэтому и хочу поговорить.
— С кем ты хочешь поговорить? С собой? Ты когда последний раз искал нормальную работу?
— Я работаю механиком, Лена. Это нормальная работа.
— Где? В грязном гараже за копейки? Сергей вон за месяц столько зарабатывает, сколько ты за год.
Я замер. Имя прозвучало случайно. Но слишком уж уверенно.
— Сергей? — переспросил я.
Лена покраснела. Замолчала. Потом выдавила:
— Он нормальный мужчина. В отличие от некоторых.
Я не ударил её. Не оскорбил. Я просто встал и вышел на улицу. Сел в машину. У неё навигатор был включен. Я открыл историю поездок. И всё увидел. «Ресторан», «Гостиница Марио», «Квартира на Ленина, 15». Несколько раз за неделю.
Вернулся домой. Она уже спала. Или делала вид.
Я не спал всю ночь. Думал — бороться или отпустить? Утром решил: если она скажет правду сама, мы попробуем. Если промолчит — значит, всё.
Промолчала.
А на третий день сказала: «Я ухожу к успешному».
— И что теперь? — спросил я, сидя на кухне с кашемировой Леной напротив.
— Что? — она хлопала ресницами. — Снимайся с регистрации. Завтра я пришлю адвоката. Нам нужно развестись.
— Долги?
— Какие долги? Это твои долги, Костя. Ты брал кредиты на мамины похороны. Ты брал на ремонт машины. Я тут ни при чём.
— Мы брали. Вместе. Твоя подпись там тоже есть.
— Это ничего не значит. Адвокат объяснит.
Она встала. Сумка с блестящей пряжкой сверкнула. Я посмотрел на её руки — обручальное кольцо она сняла. Не было. Даже не надела сегодня.
— С собакой что? — спросил я.
Барсик спал в коридоре. Старый пёс, которого она сама принесла щенком. Сейчас ему было десять. И полгода назад у него обнаружили диабет. Дорогие уколы. Дорогой корм. И никакой гарантии, что протянет ещё год.
— Что? — переспросила Лена.
— Собака. Твоя собака. Ты её забираешь?
Она посмотрела в коридор, поморщилась.
— Сергей не любит собак. И у него аллергия. Так что Барсик остаётся тебе.
— Я не могу платить за его лекарства, Лена. Ты знаешь. У меня нет денег.
— Не знаю. Не мои проблемы.
Она развернулась и пошла к двери.
— Лена, — крикнул я. — Хоть попрощайся с ним. Десять лет вместе.
Она остановилась. Посмотрела на Барсика. Пёс открыл глаза, вильнул хвостом, лизнул её руку. Она отдернула пальцы, как от огня.
— Прощай, — сказала она собаке. И вышла.
Дверь хлопнула.
Две недели я не мог прийти в себя. Пил плохо. Спал ещё хуже. Автосервис позвонил хозяин: «Костя, ты или работаешь, или ищешь другое место». Я пришёл. Руки делали своё дело, а голова нет.
Барсик ходил за мной хвостом. Ему нужно было два укола в день и специальная еда. Я купил первый курс — потратил последние три тысячи. Когда они кончились, я понял: кормить себя или лечить собаку. Выбрал собаку.
Соседка тётя Галя заглянула однажды.
— Костя, ты чего отощал?
— Нормально всё.
— Слышала я про Ленку. Дура она. Но ты-то чего? Собаку лечишь, себя нет.
Я промолчал.
— Вон, слышала, она у Сергея живёт. В трёхкомнатной. Кольцо купил. Хвастается всем.
— Не хочу я про неё.
— И правильно. Но собаку, Кость, прости. Диабет у неё, сам понимаешь. Ей не помочь. Один укол пропустишь — и всё.
Я знал. Но усыпить пса, который десять лет лизал мне руки, я не мог.
Потом случилось то, что поставило точку. Через месяц после ухода Лены пришёл звонок от её адвоката. Документы на развод. И в них пункт: я отказываюсь от всех совместно нажитых обязательств. А в совместно нажитых — только долги. Квартиру мы снимали, она моя зарплата уходила на съём. Её зарплата — на её же расходы. Плюс кредиты на похороны матери, которые она отказывалась признавать. И коммуналка за три месяца.
— Подписывай, — сказал адвокат в трубку. — Или мы подадим на тебя в суд за моральный ущерб.
— Какой ущерб?
— Лена утверждает, что вы систематически оскорбляли её. У нас есть свидетельские показания.
— Какие свидетели?
— Её подруги. Она вас боялась, Константин.
Я засмеялся. Это был истеричный смех, но я ничего не мог с собой поделать.
— Слушай, — сказал я. — Передай Лене: я подпишу всё. Но пусть приедет за вещами. Сама. Без тебя.
Адвокат что-то промямлил, но согласился.
Она приехала через два дня. Вся при параде. Новое пальто, другие сапоги. Кольцо сверкало. Она прошла в квартиру, начала складывать свои вещи в пакеты.
— Знаешь, Лена, — сказал я. — Я подумал.
— О чём?
— О правде. Ты оставила мне долги. Ты оставила мне больную собаку. Ты ушла к успешному.
— И что? — она усмехнулась. — Это жизнь.
— Это не жизнь, Лена. Это подлость. Я думал, ты просто несчастлива. А ты просто расчётливая.
Она покраснела. Бросила вещи, подошла ко мне.
— Не смей меня учить. Ты, у которого ни кола ни двора.
— У меня есть собака, которая умирает. И долги. И это — твоё наследство для меня.
— Ничего мне не должно.
Я достал из кармана бумагу. Лист, который я нашёл в её ящике, когда разбирал вещи. Она забыла его или оставила специально — не знаю. Договор купли-продажи квартиры. Квартиры её матери. Оказалось, мать не брала кредиты на себя. Лена взяла. На себя. И переписала всё так, чтобы долги легли на мать. А потом, после смерти матери, кредиторы пришли к нам.
— Что это? — спросила она, побледнев.
— Договор, Лена. С твоей подписью. Дата — за месяц до смерти мамы. Ты брала деньги на ту самую квартиру, где теперь живёшь с Сергеем. Ты оформила на мать, потому что у неё была хорошая кредитная история. Ты знала, что она не сможет платить. Ты знала, что я буду платить вместо неё. И я платил. Год. За твою квартиру.
— Это не то, что ты думаешь, — прошептала она.
— Это именно то. Ты использовала мать. Использовала меня. Использовала всех.
Она заплакала. Впервые за всё время. Слёзы текли, размазывали тушь.
— Прости, Кость.
— Не прощу. Но бумагу я не отдам в полицию. Если ты сделаешь одно дело.
— Какое?
— Заберёшь собаку. Будешь лечить. Будешь платить. Она твоя. Ты её взяла щенком. Ты её кормила. Теперь ты отвечаешь.
Лена смотрела на меня, потом на Барсика, потом снова на меня.
— У Сергея аллергия, — прошептала она.
— У меня — долги. И выбери: или ты забираешь собаку и эту бумагу, или мы идём к следователю.
Она забрала. В тот же вечер. Пёс смотрел на меня с порога, вилял хвостом, не понимал. Лизал мои руки. Лена стояла с поводком, плакала.
— Я буду звонить, — сказала она. — Спрашивать, как он.
— Не надо. Я не хочу тебя слышать.
Я закрыл дверь.
Через месяц пришло сообщение на телефон от неизвестного номера: «Барсик умер. Мы сделали всё, что могли. Прости.»
Я не ответил.
Сейчас я живу один. Снял комнату в общежитии. Долги почти закрыл — работаю на двух работах. Бывает грустно. Бывает вспоминаю вечера, когда мы втроём сидели на диване — я, она и пёс. И облизывали друг друга. Барсик — нас. Лена — меня в щёку. Я — её в макушку.
Интересно, чувствует ли она сейчас, когда сидит в своей трёхкомнатной квартире, которую купила на мамины долги, что свободна. Или пустота внутри — такая же, как у меня.
Я простил её. Не за то, что ушла. А за то, что сделала с мамой.
Барсика не жалко. Он хотя бы любил по-настоящему.