КЛЯЙНИАНЦЫ: КРУГ ПЕРВЫЙ
Когда Мелани Кляйн приехала в Лондон в 1926 году, её идеи были неудобны.
Не просто спорны — неудобны физически. Они требовали допустить, что младенец завидует, ненавидит и разрушает — задолго до того, как научился говорить. Что тревога первична. Что бессознательная фантазия активна с первых недель жизни.
Британский психоанализ смотрел на это с вежливым скептицизмом.
Но некоторые — смотрели иначе.
Джоан Ривьер пришла к Кляйн уже сложившимся аналитиком — она переводила Фройда на английский и знала цену точному слову. Её вклад не в открытиях, а в другом: она умела держать мышление Кляйн, не упрощая его. Её эссе о нарциссизме и депрессии — образец того, как можно писать о психике без сентиментальности.
Сьюзен Айзекс сделала, возможно, самое важное теоретическое усилие раннего кляйнианства: она обосновала концепцию бессознательной фантазии как непрерывной психической деятельности — не как редкого явления, а как самой ткани психической жизни. Её доклад 1943 года на Научных дискуссиях в Британском обществе — один из фундаментальных текстов традиции.
Паула Хайманн сделала ход, который изменил технику навсегда. Она сказала: контрперенос — не помеха аналитику. Это инструмент. То, что аналитик чувствует в сессии — не его личная проблема, а информация о пациенте. Потом она разошлась с Кляйн во взглядах и ушла. Но идея осталась — и сегодня без неё невозможно представить ни одну школу психоанализа.
Роджер Мани-Кёрл занимался тем, что находится на пересечении психоанализа и философии — природой восприятия, моральным развитием, тем, как психика приходит к пониманию реальности. Его работа о «нормальном контрпереносе» и концепция «миссонимия» — попытка описать момент, когда пациент использует аналитика для того, чтобы не думать.
Это были люди, которые думали вместе с Кляйн — не за неё и не вместо неё.
Именно поэтому традиция не стала культом.
Она стала мышлением.
(завтра в 12:00 про посткляйнианцев)
