— Врачи сказали: «Есть пять процентов, что он очнётся». Я сидела у кровати тридцать дней, а когда он открыл глаза, первое, что услышала: «Позовите Катю». Я не з
Елена сидела в пластиковом кресле реанимации двадцать третий день подряд. Она уже не чувствовала спины — она вообще почти ничего не чувствовала, кроме тупой тяжести в груди и сухости во рту. Кофе из автомата на третьем этаже был хуже, чем вода из-под крана, но она пила его литрами, лишь бы не заснуть. Потому что стоило закрыть глаза — и она видела, как машина влетает в отбойник. Как Максим поворачивает руль влево, закрывая её собой. Как металл хрустит, врезаясь в его сторону.
Медсестра Тамара Петровна, грузная женщина с вечными мешками под глазами, подошла к ней на двадцатый день и молча поставила на тумбочку стакан сладкого чая.
— Вы бы поели, Лена. Он же не хотел бы, чтобы вы себя угробили.
— Откуда вам знать, чего бы он хотел? — огрызнулась Елена и тут же пожалела. Тамара Петровна только вздохнула и ушла.
На двадцать третий день Максим открыл глаза.
Елена как раз меняла воду в графине — бессмысленный ритуал, который она придумала, чтобы хоть чем-то занять руки. Она обернулась на шорох простыней и замерла. Максим смотрел на неё. Не так, как смотрят только что очнувшиеся люди — в никуда, мутно, бессознательно. Взгляд был осмысленный. Он смотрел прямо на неё.
— Макс! — Елена рванула к койке, схватила его за руку. — Макс, ты меня слышишь? Это я. Я здесь. Всё будет хорошо, слышишь?
Он моргнул. Губы шевельнулись, но звук не вышел — только хрип. Елена схватила стакан с водой, поднесла к его губам. Он сделал глоток, закашлялся, и вдруг отчётливо, хотя и шёпотом, произнёс:
— Позовите Катю.
Елена не ослышалась. Она замерла, всё ещё держа стакан у его губ.
— Что?
— Катю, — повторил Максим, и на лице его появилось выражение, которого она никогда раньше не видела. — Пожалуйста. Позовите Катю.
Рука Елены дрогнула. Она поставила стакан на тумбочку и медленно выпрямилась. Катю. Он сказал «позовите Катю», а не «Лена, спасибо, что ты здесь». Не «как дети». Не «я тебя люблю». Катю.
— Кто такая Катя, Макс? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Но он уже закрыл глаза. Дыхание стало ровным, глубоким — он снова провалился в сон. Или в забытьё. Или просто не захотел отвечать.
Елена вышла в коридор и прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Она провела здесь двадцать три дня. Не выходила из больницы, спала урывками в кресле, ела, что приносила мать, потеряла работу — её уволили за прогулы, хотя начальница сказала «по соглашению сторон». Она бросила всё. Дом, детей у свекрови, себя. И первое, что он сказал, очнувшись: «Позовите Катю».
Кто такая Катя?
Она полезла в телефон. Пролистала контакты — никакой Кати. Ни в друзьях, ни в «недавних», ни в избранных. Проверила соцсети Максима — за последние полгода никаких новых подруг. Только общие знакомые, только коллеги, только родственники.
«Может, он бредит? — подумала она. — Может, это последствия травмы? Врачи говорили, что возможны галлюцинации, спутанность сознания...»
Но внутри уже засела заноза.
Она вернулась в палату, когда Максим снова открыл глаза — через час. Он выглядел более осмысленным, даже попытался улыбнуться.
— Лен, — сказал он, и у неё отлегло от сердца. — Ты здесь. Долго я?
— Двадцать три дня, — она сжала его руку. — Ты был в коме. Врачи сказали — чудо, что выжил.
— Двадцать три дня... — он помолчал, глядя в потолок. — А где Катя?
Заноза вошла глубже.
— Макс, кто такая Катя? — спросила Елена, глядя ему прямо в глаза.
Он отвёл взгляд. Впервые за все годы их брака он отвёл взгляд.
— Это... это коллега. С работы. Она, наверное, волнуется. Позвони ей, скажи, что я очнулся.
— Коллега? — Елена почувствовала, как внутри закипает ледяная злость. — Ты двадцать три дня в коме. Я здесь сижу, не сплю, не ем. А ты просишь позвонить коллеге?
— Ты не понимаешь, — тихо сказал Максим. — Она... она ждала. Она обещала ждать.
Елена смотрела на него и вдруг поняла: она не знает этого человека. Она прожила с ним двенадцать лет, родила двоих детей, пережила кризисы, ссоры, примирения — и не знает.
— Кто она тебе? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, как из бочки.
Максим молчал. Долго. Так долго, что Елена уже решила: он не ответит. Но он ответил:
— Она... она моя жена.
В палате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит лампа дневного света.
— Что? — переспросила Елена. Ей показалось, что она ослышалась.
— Мы расписались полгода назад, — сказал Максим, не глядя на неё. — Тайно. Я не знал, как тебе сказать. Катя ждала. Она знала, что я женат, но ждала. Она говорила: «Когда он очнётся, я буду рядом». И я обещал ей, что если выживу...
Елена медленно встала. В голове гудело. Полгода назад. Полгода назад он покупал ей цветы на Восьмое марта. Полгода назад они ездили к морю с детьми. Полгода назад он говорил, что любит её. А сам в это время...
— Ты женился на другой, — сказала она вслух, пробуя слова на вкус. — Тайно. И теперь, когда ты выжил, ты зовёшь её. А я кто?
— Ты мать моих детей, — тихо сказал Максим. — Я всегда буду тебе благодарен. Но с Катей... я люблю её.
Елена вышла из палаты, не чувствуя ног. Она дошла до туалета, заперлась в кабинке и села на пол. Слёзы текли сами, без рыданий, просто текли по лицу, капали на колени. Она сидела так, наверное, полчаса, пока кто-то не постучал в дверь.
— Лена, вы там? — голос Тамары Петровны.
— Да, — выдавила она.
— Вам муж звонил. То есть... — медсестра запнулась. — Короче, там женщина пришла. Катя. Говорит, ей Максим звонил, просил приехать. Пускать?
Елена закрыла глаза. Катя уже здесь. Он позвонил ей. Он нашёл телефон, он позвонил ей, хотя едва мог говорить. А Елене он сказал только: «Позовите Катю».
— Пускайте, — сказала она, удивляясь собственному спокойствию. — Пускай.
Она вышла из туалета и увидела её. Катя стояла у поста медсестры — молодая, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами и испуганными глазами. Она была в простом платье, без косметики, сжимала в руках пакет с яблоками. Обычная девушка. Ничего особенного.
Но когда Катя увидела Елену, в её глазах мелькнуло что-то, отчего Елене стало дурно. Не страх. Не вина. Вызов.
— Вы Лена? — спросила Катя тихо. — Я... я знаю, это странно. Я не хотела, чтобы так вышло. Честно.
— Ты хотела, — сказала Елена ровно. — Ты знала, что он женат, и ждала. Ты хотела именно так.
Катя опустила глаза, но ничего не ответила.
— Проходи, — Елена шагнула в сторону. — Он тебя ждёт.
Катя прошла мимо неё в палату, и дверь закрылась. Елена стояла в коридоре, глядя на белую дверь, за которой её муж разговаривал с другой женщиной. Женой.
Она не знала, сколько простояла так. Минуту. Пять. Десять. А потом дверь открылась, и вышла Катя. С лицом белым как мел.
— Он... он не помнит меня, — сказала она растерянно. — Он смотрит и не узнаёт. Спрашивает, кто я. Говорит, что ему нужна его жена. Вы.
Елена непонимающе уставилась на неё.
— Что?
— Он звал меня, а теперь не помнит. — Катя всхлипнула. — Он говорит: «Где Лена? Позовите Лену».
Елена зашла в палату. Максим лежал на койке, бледный, растерянный. Увидев её, он просиял.
— Ленка! — голос его дрожал. — Ты здесь. Я так боялся, что ты ушла. Мне приснился странный сон... будто я звал какую-то девушку, а ты уходила. Глупость, да?
Елена подошла к кровати и села на край. Максим взял её руку и прижал к щеке.
— Прости, что напугал тебя. Я, наверное, бредил. Врачи говорят, после таких травм память может путаться. Но я помню главное: я люблю тебя. Только тебя.
Она смотрела на него и молчала. Потом повернулась к двери. Катя стояла на пороге, бледная, сжимая в руках пакет с яблоками, который так и не отдала.
— Лена, — тихо сказала она. — Я не знаю, что происходит. Он звонил мне, говорил, что любит, просил приехать. А теперь...
— Теперь ты видишь, как это бывает, — сказала Елена. — Когда человек стоит на пороге смерти, он зовёт ту, кого по-настоящему любит. А когда приходит в себя — понимает, что совершил ошибку.
Катя развернулась и выбежала из палаты. Пакет с яблоками упал, фрукты рассыпались по кафельному полу.
— Кто это? — спросил Максим, глядя на закрывшуюся дверь.
— Никто, — ответила Елена, поглаживая его по руке. — Просто ошибка.
Она смотрела на мужа, и внутри у неё что-то оборвалось. Она знала, что никогда не забудет его слов: «Позовите Катю». И никогда не узнает, помнит ли он на самом деле. Но выбор она уже сделала.
— Я останусь, — сказала она. — Ради детей. Ради нас.
Максим улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что Елена поняла: он знает. Он помнит. Просто выбрал её.
Но заноза осталась. И когда через месяц он выписался, и они вернулись домой, и дети обнимали его, плача от счастья, Елена всё ещё слышала тот шёпот: «Позовите Катю».
Она так и не узнала, где живёт эта Катя, и что стало с ней. Но каждую ночь, засыпая рядом с мужем, она думала об одном: что было бы, если бы он не очнулся. И кому бы досталось наследство. И чьё имя было бы в завещании, которое он переписал полгода назад, когда тайно женился на другой.
Но эти мысли она держала глубоко внутри. Потому что семья — это главное. А всё остальное — просто ошибки, которые нужно уметь прощать. Или не прощать, а просто помнить. И ждать своего часа.