Сумка врезалась в бедро — тяжёлая, неудобная, с торчащим углом ноутбука. Катя перехватила её другой рукой, нажала кнопку вызова лифта и уставилась в мутное зеркало над почтовыми ящиками. На неё смотрела женщина с размазанной стрелкой под левым глазом, выбившейся из хвоста прядью и таким видом, будто она только что пережила небольшую войну. Собственно, так оно и было — восемь часов переговоров с заказчиком, который менял техническое задание прямо в процессе встречи, плюс пробка на Садовом, плюс дождь без зонта последние полквартала.
Лифт приехал с характерным скрежетом — в их доме он скрежетал всегда, с момента постройки, наверное, — и двери разъехались.
В кабине уже стоял мужчина.
Катя его раньше не видела. Вернее, видела — мельком, пару раз в подъезде, — но никогда вот так, в полный рост, при свете. Высокий, тёмные волосы чуть влажные, как будто он тоже попал под дождь. Джинсы, серый свитер грубой вязки. На полу рядом с ним стоял велосипедный шлем.
— Добрый вечер, — сказал он, отступая к стенке, чтобы она вошла.
— Добрый, — ответила Катя, заходя.
Она нажала восьмой. Он уже нажал — она увидела светящуюся девятку. Двери закрылись.
Первые три секунды они молчали — обычное лифтовое молчание, которое никого ни к чему не обязывает. Катя смотрела на цифры над дверью. Мужчина смотрел в телефон.
Потом лифт дёрнулся.
Не остановился плавно, как останавливается нормальный лифт между этажами, — именно дёрнулся, будто кто-то дёрнул его за верёвку снизу. Катя схватилась за поручень. Мужчина убрал телефон в карман.
Цифра над дверью показывала четыре с половиной — между четвёртым и пятым. Лифт стоял.
— Ничего себе, — сказала Катя.
Это было не самое умное, что можно сказать в такой ситуации, но именно это и вырвалось.
— Нажмите «стоп» и снова «вверх», — предложил мужчина.
Катя нажала. Ничего.
— Или кнопку вызова диспетчера. Вон та, с колокольчиком.
Она нажала колокольчик. Где-то далеко зазуммерило — глухо, неуверенно, как будто диспетчер тоже не был уверен, что хочет отвечать.
— Алло? — донеслось из динамика. Голос был пожилой и явно раздражённый.
— Здравствуйте, мы застряли в лифте. Дом семь, корпус два, подъезд три.
— Сейчас запишу. Минуточку.
Пауза длиной примерно в вечность.
— Мастер приедет. Ждите.
— Как долго ждать?
— Ну... часик, может. Смотря где он сейчас.
Динамик щёлкнул и замолчал.
Катя медленно повернулась к мужчине. Он смотрел на неё с выражением человека, который тоже слышал «часик» и тоже думает о том, что это значит.
— Час, — сказала она.
— Слышал, — ответил он.
Пауза.
— Ну что ж, — сказал он и сел на пол, прислонившись спиной к стенке. — Устраивайтесь.
Катя посмотрела на пол лифта. Пол был... лифтовым. То есть не идеальным. Но ноги уже гудели после сегодняшнего дня, сумка весила как чугунный якорь, и перспектива стоять час показалась ей значительно хуже перспективы сесть.
Она опустила сумку, придвинула её к противоположной стенке и тоже села — напротив него, вытянув ноги.
— Катя, — сказала она.
— Максим, — ответил он. — Девятый этаж.
— Восьмой.
— Мы соседи, получается.
— Получается.
Снова помолчали — но уже по-другому. Не то лифтовое молчание, которое ни к чему не обязывает. Что-то чуть более живое.
— Вы давно здесь живёте? — спросил Максим.
— Три года. А вы?
— Полгода. Снимаю.
— Тогда понятно, почему я вас не особо видела. — Она помолчала. — Хотя я вообще соседей плохо запоминаю. Тут восемьдесят квартир, я знаю человек шесть.
— Я знаю двух. Бабушку с третьего — она каждый раз выходит проверить, кто звонит в домофон, — и вас теперь.
Катя усмехнулась.
— Это Антоновна. Она не из любопытства — она просто глуховата и боится, что не услышит курьера.
— О. Теперь буду знать.
Лифт чуть качнулся и снова застыл. Где-то выше или ниже — невозможно было понять — что-то монотонно гудело.
— Надеюсь, он не собирается падать, — сказала Катя.
— Если бы собирался, уже бы упал. Тут, скорее всего, что-то с тросом или с двигателем. Застряли, не упали — это уже хорошая новость.
— Вы разбираетесь в лифтах?
— Нет. Просто стараюсь быть оптимистом.
— Получается?
Он подумал секунду.
— Примерно в половине случаев.
Катя достала из сумки телефон — автоматически, как все делают, когда не знают, чем заняться. Связь была, три деления. Она написала подруге: «застряла в лифте, буду позже» — и убрала телефон обратно. Листать ленту в такой ситуации казалось странным.
— А что за велошлем? — спросила она, кивнув на шлем, который Максим поставил рядом с собой.
— Езжу на велосипеде. С работы.
— В дождь?
— Ну, сегодня застал дождь, да. Неудачно вышло.
— Поэтому волосы мокрые.
— Именно поэтому. — Он чуть улыбнулся — краем рта, совсем немного. — Вы тоже попали под дождь?
— Попала. Я без зонта, метров триста от метро пешком.
— Сочувствую.
— Я сама виновата. Прогноз смотрела утром, там было «облачно», и я решила, что обойдётся.
— «Облачно» в Москве — это всегда значит «возьми зонт».
— Теперь буду знать, — повторила она его фразу.
Он снова улыбнулся — уже чуть шире.
В кабине горела одна лампочка из трёх — остальные, видимо, перегорели ещё давно и никто не торопился менять. Свет был жёлтый, немного сонный. Катя вдруг подумала, что в других обстоятельствах такой свет мог бы казаться уютным.
— Вы где работаете, если не секрет? — спросил Максим.
— Дизайн. Интерфейсы, веб, иногда брендинг. Фриланс плюс пара постоянных заказчиков. — Она немного помолчала. — Сегодня был один из тех заказчиков, которые считают, что техническое задание — это просто начало разговора.
— Понятно. Тяжёлый день.
— Вы даже не представляете. — Она посмотрела в потолок. — Три месяца работы, и в конце встречи он говорит: «А вы не думали сделать логотип другим цветом? Я тут видел один синий, мне понравился». При том что весь брендинг построен на красном.
— И что вы ответили?
— Вежливо объяснила, почему красный — это правильный выбор. — Пауза. — Примерно двадцать минут объясняла.
— И?
— И он сказал: «Ну ладно, пусть красный, но синий мне всё равно больше нравится».
Максим засмеялся — неожиданно, тихо, но по-настоящему.
— Извините, — сказал он. — Просто узнаваемо.
— Вы тоже дизайнер?
— Нет, архитектор. Но у нас то же самое. Клиент смотрит на проект три месяца, утверждает каждый этап, а потом на сдаче говорит: «Знаете, я видел один домик в Провансе...»
— Домик в Провансе! — воскликнула Катя. — У меня был заказчик с «видел один сайт в Японии». Мы делали сайт для подмосковного завода металлоконструкций.
— Японский сайт для подмосковного завода, — повторил он задумчиво. — Это почти поэзия.
— Это почти конец моей нервной системы.
Они помолчали — теперь уже совсем иначе, чем в начале. Расслабленно как-то. Катя поймала себя на мысли, что усталость никуда не делась, ноги всё так же гудели, а ноутбук в сумке всё так же давил на бедро — но что-то в этом заточении на полу лифта было... не совсем плохим.
— А что за объект сейчас? — спросила она. — Если не секрет.
— Жилой комплекс в Сокольниках. Ничего особенного — стандартная история, бизнес-класс с претензией. Заказчик хочет «вписать в природу», при том что там асфальт в трёх метрах и ТЭЦ на горизонте.
— Но вы справитесь?
— Куда деваться. — Он пожал плечами. — Берёзки посадим. Природа будет.
Катя засмеялась — по-настоящему, без усилий — и удивилась, что может так смеяться после такого дня.
— Давно вы архитектор? — спросила она.
— Восемь лет. С дипломом вышел, три года в бюро, потом своя маленькая мастерская. Нас трое.
— Нравится?
Он задумался — не для вида, а на самом деле.
— Да. Даже когда раздражает — всё равно нравится. Это... — Он помолчал, подбирая слово. — Это когда видишь что-то, что придумал сам, и оно стоит. Физически стоит, из бетона и стекла. Это всегда немного странное ощущение.
— Я понимаю, — сказала Катя. — У меня похоже — когда проект выходит, и ты видишь его на экране телефона, в браузере, в жизни. Хотя это всё-таки не то же самое, что здание.
— Масштаб разный, ощущение одинаковое, мне кажется.
Лифт снова тихонько качнулся. Где-то внизу что-то загудело сильнее, потом стихло. Катя прислушалась.
— Как вы думаете, они уже едут?
— Диспетчер сказал «часик». Прошло... — он посмотрел на часы, — двадцать две минуты.
— Ещё почти сорок.
— Примерно.
Катя прислонилась затылком к стенке. Лампочка качалась чуть-чуть — или ей казалось.
— Слушайте, а вам не клаустрофобно? — спросил Максим.
— Нет. Вам?
— Нет, просто спросил. На всякий случай.
— Я вообще нормально переношу замкнутые пространства. Плохо переношу открытые пространства с большим количеством людей одновременно. Выставки, рынки, вокзалы.
— Серьёзно? Вы городской человек или...
— Городской. Просто не люблю толпу. Предпочитаю, когда людей мало, но они конкретные. — Пауза. — Как сейчас, например.
Он посмотрел на неё — секунду, не больше.
— Один человек — это очень мало, — сказал он. — Почти минимум.
— Зато конкретный, — ответила она.
Что-то изменилось в воздухе — совсем чуть-чуть, почти неуловимо, как меняется давление перед грозой. Катя это почувствовала и не стала делать вид, что не почувствовала.
— Расскажите что-нибудь, — сказала она. — Про архитектуру. Про что-нибудь, что вы любите.
— В архитектуре?
— Да. Что вас восхищает.
Он немного помолчал — думал по-настоящему.
— Переходы, — сказал наконец. — Когда ты идёшь из одного пространства в другое, и архитектор думал об этом переходе. Не только о комнатах, но о том, как ты из одной попадаешь в другую. Коридор, арка, лестница. Некоторые здания — ты в них входишь и выходишь, и они тебя меняют немного. Не потому что они красивые, хотя это тоже важно, — а потому что маршрут продуман так, что твоё состояние меняется по ходу.
Катя слушала.
— Как в Пантеоне, — продолжал он. — Ты идёшь по улице, сворачиваешь, видишь портик — ничего особенного, много таких портиков. Потом входишь в тёмный вестибюль, почти тёмный, глаза не успевают привыкнуть. И потом — ты выходишь в ротонду, и там этот окулюс, и свет с него сверху, и ты понимаешь, что всё предыдущее было подготовкой к этой секунде. Эффект специально выстроен.
— Вы были в Пантеоне?
— Три раза.
— Везёт. — Она задумалась. — Я один раз. Там очередь огромная, и я чуть не развернулась. Хорошо, что не развернулась.
— Никогда не разворачивайтесь от Пантеона.
— Это можно считать жизненным принципом?
— Вполне.
Катя улыбнулась и снова посмотрела в потолок. Лампочка всё так же горела — жёлтая, тёплая, немного пыльная.
— А вы откуда? — спросил Максим.
— Из Москвы. Родилась здесь. Вы?
— Из Екатеринбурга. Приехал учиться, остался.
— Скучаете по Екатеринбургу?
— Иногда. Там другой темп. И Урал рядом — в выходные можно уехать в горы, ну, в то, что там называется горами. Не Альпы, но воздух другой. Здесь я так и не нашёл, куда уезжать.
— Можно в Подмосковье, — предложила Катя без особой уверенности.
— Подмосковье — это не совсем то. Там всё равно Москва, только медленнее.
— Справедливо. — Пауза. — А велосипед — это как раз попытка?
— Немного. Когда едешь по набережной ранним утром — почти хорошо. Почти не Москва.
— Ранним утром набережная — это подвиг.
— Я встаю рано. Привычка ещё с института, пять лет вставал в семь, организм привык.
— Мне это не грозит. Я сова. В лучшем случае восемь тридцать.
— Это нормально. Зато вечером продуктивнее?
— Как раз вечером нормально работается. Ночью иногда. — Она чуть усмехнулась. — Поэтому я всегда хожу в магазин последней — там очереди уже нет.
— Хитрая система.
— Выработанная годами.
За стенкой лифта что-то щёлкнуло — один раз, резко. Они оба прислушались. Потом снова тишина.
— Или это хороший знак, или плохой, — сказала Катя.
— Скорее всего, нейтральный.
— Тоже вариант.
Прошло ещё минут десять. Максим вытащил телефон, что-то посмотрел и убрал. Катя достала из сумки початую бутылку воды — она всегда носила воду — и предложила:
— Хотите?
— Если вам не жалко.
— Там ещё половина.
Он взял бутылку, отпил немного, вернул.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Этот маленький обмен что-то изменил — сделал происходящее чуть более настоящим, что ли. Совместный плен с общей водой — это уже не просто случайное соседство.
— Слушайте, Катя, — сказал он. — Раз уж у нас есть время...
— Да?
— Я давно хотел... то есть я вас видел несколько раз в подъезде и думал, что надо бы как-то... — Он запнулся, что выглядело неожиданно — он казался человеком, который не особо запинается. — В общем, я хотел познакомиться.
Катя смотрела на него.
— Вы хотели познакомиться? — переспросила она.
— Да.
— И лифт вам помог.
— Лифт помог, — согласился он серьёзно.
— Буду знать, что наш лифт иногда полезен, несмотря на всё остальное.
Он усмехнулся. Пауза была небольшая, но хорошая.
— Я рада, что познакомились, — сказала Катя. — Правда. — И, чуть помолчав: — Вы в подъезде тоже заметили меня сразу или потом?
— Сразу.
— И?
— И думал, что надо бы... — Он сделал неопределённый жест. — Но как-то всегда: вы идёте с сумками, или я со шлемом, или лифт уже едет. Всегда какой-то момент упускался.
— А тут — не упустился.
— Тут Москва помогла. Вернее, лифт.
— Вернее, диспетчер. — Катя улыбнулась. — Я скажу ему спасибо, когда откроет.
Максим засмеялся, и она снова поймала себя на этом ощущении — что смех получается легко, без усилий, хотя час назад она была уверена, что сегодня уже не сможет ни смеяться, ни нормально разговаривать, ни вообще быть человеком.
— Расскажите про Екатеринбург, — попросила она. — Я там никогда не была.
— Никогда?
— Никогда. Я плохо выбираюсь из Москвы, если честно. Работа, проекты, то одно, то другое.
— Стоит съездить. Там Конструктивизм — огромный, настоящий, не отреставрированный. Суровый такой, честный. В Москве конструктивизм весь облагороженный, покрашенный, а там — как был, как строили. Ещё река есть, Исеть. Небольшая, но своя. И Урал — я уже говорил — два часа на машине, и горы. Ну, уральские горы: невысокие, старые, округлые. Не острые, как Альпы, — выглаженные временем.
— Выглаженные временем — это красиво звучит.
— Они и выглядят красиво. По-другому просто.
— Вы скучаете, — констатировала Катя. Не вопрос — утверждение.
— Иногда, — согласился он. — Но в Москве у меня работа, проекты. Как вы сказали — то одно, то другое.
— Приходится выбирать.
— Или совмещать кое-как.
Снизу послышался шум — голоса, потом что-то металлическое.
— Кажется, едут, — сказал Максим.
Оба прислушались. Голоса стали громче — точно внизу, в подъезде. Потом лифт дёрнулся ещё раз, и Катя почувствовала, как что-то щёлкает и кабина медленно, очень медленно начинает двигаться вниз.
— Вниз? — удивилась она.
— Сначала опустят на ближайший этаж. Четвёртый или первый.
Лифт опустился на первый — медленно, торжественно, будто сам понимал, что сейчас его будут ругать. Двери с усилием разъехались.
На пороге стоял невысокий мужчина в синем комбинезоне с гаечным ключом и видом человека, которого оторвали от чего-то важного.
— Застряли?
— Застряли, — подтвердила Катя, поднимаясь с пола.
— Бывает. — Мастер заглянул в кабину. — Ничего страшного. Трос соскочил немного. Сейчас закреплю, минут пятнадцать.
— Спасибо, — сказали они почти одновременно.
Мастер посмотрел на них — на двоих, сидящих на полу с видом людей, которым, в общем, было неплохо, — и что-то решил для себя, но вслух ничего не сказал.
Они вышли в подъезд. Катя подняла сумку, перехватила поудобнее.
— Ну что, — сказал Максим. — Подождём или пешком?
— Восемь этажей? — Катя скептически посмотрела на лестницу.
— Я могу помочь с сумкой.
— Это предложение или вежливость?
— Предложение.
Она посмотрела на него — недолго, секунды три.
— Давайте подождём пятнадцать минут, — сказала она. — И вы расскажете мне ещё что-нибудь про уральские горы.
— Договорились.
Они отошли от лифта и встали у подоконника в нише — там, где обычно дети катались на велосипедах до изобретения самокатов, и где сейчас просто пахло немного краской и старым подъездом.
— Так вот, — начал Максим, — там есть одно место. Называется Шихан. Небольшая гора, но с неё видно на сорок километров в любую сторону. Когда туман внизу в долине, а ты стоишь над ним...
Катя слушала.
Ноги всё так же немного гудели, и заказчик со своим синим логотипом никуда не делся, и дождь, видимо, ещё шёл снаружи — она слышала его через дверь подъезда. Но в нише у подоконника было тихо и тепло, и рядом стоял человек с велосипедным шлемом и рассказывал про туман над долиной.
Через семнадцать минут — не пятнадцать, как обещал мастер, — лифт снова загудел. Они вошли. Катя нажала восьмой, Максим — девятый. Двери закрылись.
Лифт ехал нормально — ровно, без скрежета, почти бесшумно, будто после ремонта чуть устыдился прежнего поведения.
На восьмом этаже двери открылись.
— Спасибо за компанию, — сказала Катя.
— Взаимно. — Он придержал дверь. — Катя.
— Да?
— Вы... в субботу не заняты?
Она немного помолчала — не потому что думала, а потому что момент был хорошим и не хотелось торопиться.
— Утром занята. После обеда — нет.
— Я знаю одно кафе на набережной. Они открылись недавно, я ещё не был, но говорят, хорошее. Если хотите — могли бы проверить.
— Как называется?
— «Перекрёсток».
— Оригинально для набережной.
— Или иронично.
— Или, — согласилась она. — Хорошо. В субботу после обеда.
— Договорились.
Она вышла. Двери закрылись. Катя постояла секунду в тишине восьмого этажа, слушая, как лифт едет дальше — вверх, на девятый.
Потом достала ключи и пошла домой.
В коридоре она поставила сумку, сняла ботинки — они были немного мокрые с носков, дождь всё-таки взял своё — и прошла на кухню. Поставила чайник. Встала у окна.
Дождь действительно ещё шёл. Редкий уже, почти ленивый — так бывает, когда он понимает, что своё дело сделал и можно закругляться. Огни напротив размывались в мокром стекле.
Катя подумала, что надо написать заказчику письмо — вежливое, конструктивное, с аргументами про красный цвет. Потом подумала, что это подождёт до завтра. Потом подумала, что завтра суббота и письмо можно написать в пятницу.
Потом подумала, что она не знает, откуда начинается набережная у «Перекрёстка».
Потом решила, что найдёт.
Чайник закипел.
За стеной, на этаж выше, кто-то ходил — негромко, обычные вечерние шаги, туда-сюда, — и Катя поймала себя на мысли, что раньше никогда не думала, кто именно ходит за этой стеной.
Теперь думала.
Она налила чай, добавила мёд — с устатку, потому что мёд помогает, она была в это не особо верила, но традиция сложилась сама собой, — и ушла в комнату, оставив дождь за окном досыхать в одиночестве.
Сумка так и осталась стоять в коридоре до утра.
Ноутбук с техническим заданием — в ней.
Заказчик со своим синим цветом — где-то в городе, наверное, уже тоже пил чай и думал про Прованс.
А Катя думала про Шихан, про туман в долине, про сорок километров в любую сторону.
И про субботу.
Суббота — это хороший день.