После похорон свекрови прошло две недели. Квартиру на Ломоносовской нужно было разбирать. Кто-то должен был войти, открыть шкафы и решить: что оставить, что выбросить, что отдать.
Пошла Регина. Муж Степан не смог — сел в машину, доехал до подъезда и сказал: «Не могу. Прости». Развернулся. Уехал на работу.
Его сестра Кира позвонила утром:
— Регина, я приеду в субботу. Ничего не трогай до меня. Мамины вещи — это семейное.
Регина стояла в прихожей с мусорными мешками и перчатками. «Семейное». За пятнадцать лет брака свекровь ни разу не назвала её семьёй. «Степина жена» — максимум.
***
Квартира пахла лекарствами и старым деревом. Два окна, кухня с газовой плитой, комната с сервантом, коридор с антресолями. Зинаида Павловна жила одна последние восемь лет, после смерти мужа.
Регина начала с кухни. Просроченные крупы — в мешок. Банки с вареньем, покрытые плесенью, — туда же. Посуда: сколотые тарелки, кастрюля с прожжённым дном, чайник с известковым налётом в палец. Всё — на выброс. Нормальное — в коробку для благотворительности.
К обеду кухня была чистой. Регина вымыла пол, протёрла столешницу и открыла окно. Весенний воздух вошёл и выдавил запах лекарств.
***
Комната. Сервант — чашки, статуэтки, хрусталь. Кровать с пружинным матрасом. Тумбочка с лампой. И шкаф.
Шкаф стоял у стены напротив окна. Двустворчатый, полированный, из тех, что делали в семидесятых. Тяжёлый, как сейф.
Регина открыла левую дверцу. Одежда: платья, кофты, жакеты. Запах нафталина и духов «Красная заря». Она снимала с вешалок аккуратно, складывала на кровать. Пальто зимнее — в благотворительность. Халаты — на выброс. Платье тёмно-синее, шерстяное, почти новое — на благотворительность.
Правая дверца. Полки. Бельё, полотенца, шали. На нижней полке — коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой.
Регина развязала. Внутри — конверты. Двенадцать штук. Белые, без марок, без адреса. На каждом — имя. «Степану». «Кире». «Регине».
Регине?
***
Она взяла конверт с аккуратной надписью «Регине» и села на кровать. Руки чуть дрожали — не от волнения, от усталости. Четыре часа на ногах без перерыва.
Два листа, исписанных мелким почерком. Чернила синие, местами расплылись — зрение у свекрови село в последние годы.
«Регина. Я знаю, что ты это прочитаешь, потому что ты придёшь разбирать квартиру. Степан не сможет. Кира приедет, когда всё будет сделано. Ты — придёшь первой. Ты всегда приходишь первой.
Я не умела говорить тёплые слова. Мне казалось, что если скажу — это будет слабость. Глупость, конечно. Но я так прожила семьдесят четыре года, и меняться уже поздно.
Спасибо тебе. За Степана — он без тебя пропал бы. За внуков — ты их растишь правильно, я вижу, хоть и не говорю. За то, что каждый раз, когда я была в больнице, ты привозила бульон в термосе. Я делала вид, что это мелочь. Это не мелочь.
Шкаф я завещаю тебе. Не мебель — он старый и тяжёлый. А то, что за задней стенкой.
Отодвинь шкаф. Снизу, у плинтуса, доска на полу снимается. Там коробка. Внутри — ювелирное. Моё, мамино, бабушкино. Кольца, серьги, цепочки. Я не носила — берегла. Для кого — не знала. Теперь знаю.
Кире не говори. Она продаст за неделю. Степану скажи — если сочтёшь нужным. Ты разберёшься.
Зинаида Павловна.
P.S. Бульон был вкусный. Особенно с укропом».
***
Регина сидела на кровати и перечитывала последнюю строчку. «Бульон был вкусный. Особенно с укропом». Три года она возила термос в ЦРБ через весь город, на двух автобусах. Зинаида Павловна каждый раз брала молча, даже не кивала. Регина думала — из вежливости берёт, чтобы не обижать.
Оказалось — с укропом ей нравился больше.
Она встала. Посмотрела на шкаф. Двустворчатый, полированный, тяжёлый. Подцепила край и потянула. Шкаф двигался с трудом — ножки прочертили по линолеуму две белые полосы.
За стенкой — плинтус, обычный, деревянный. Одна доска пола чуть выступала. Регина подцепила ногтем. Доска поднялась.
Коробка. Жестяная, с крышкой, когда-то из-под печенья. Внутри, в ватных гнёздах — кольцо с гранатом, серьги с бирюзой, тонкая золотая цепочка, брошь с эмалью и ещё одно кольцо — обручальное, дореволюционное, с гравировкой внутри. Четыре поколения женщин носили эти вещи.
Регина закрыла коробку. Положила в сумку.
***
Кира приехала в субботу. Осмотрела квартиру — чисто, разобрано, коробки подписаны.
— А мамин шкаф?
— Пустой. Одежду сложила для благотворительности.
— А ценное?
— Ценного не было. Одежда, бельё, нафталин.
Кира открыла шкаф, заглянула. Полки голые. Закрыла.
— Ладно. Ну и хорошо. Меньше возни.
Она уехала через час. Забрала хрусталь и две статуэтки из серванта.
Регина стояла в пустой квартире. Солнце падало через вымытое окно на пол, где от шкафа остались две полосы. Тихо. Чисто. Пусто.
В сумке лежала жестяная коробка с четырьмя поколениями женских украшений. И письмо, в котором свекровь впервые за пятнадцать лет сказала «спасибо».
Регина закрыла квартиру. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Май. Солнце. Тополя распускались, и пух ещё не начался, но почки уже лопнули — запах стоял зелёный, свежий, живой.
Бульон с укропом. Надо же.