— Buongiorno signora! На этой неделе уже третий раз здесь…Che ci fai qui? – старый смотритель в доме-музее Франческо ди Марко Датини с улыбкой встречает меня у входа как старую знакомую.
— Мне нравится приходить сюда, – оправдываюсь я, – здесь так спокойно, и иногда мне кажется, что я чувствую их присутствие, представляю, как юная Маргерита впервые переступила порог этого дома, как хлопотала по хозяйству в отсутствие мужа. Столько забот… и как она справлялась?!
— Мона Маргерита, мона Маргерита, гонец письмо привез от синьора Франческо…
— Ты что разволновалась Иллария? Смотри, запыхалась вся… какая спешка? Конечно, от синьора Франческо. Уж третьего дня ждем вестей, – Маргерита похлопала по плечу юную прислужницу.
Взяла со стола серебряный ножик с ручкой в виде головы цапли. Ловко поддела печать. Подошла к открытому окну…
Страницы убористого почерка. Франческо никогда не писал коротко. Каждое послание – это целый список: что сделать, что проверить, о чём не забыть. Она пробежала глазами строки, и губы её чуть дрогнули, не то в улыбке, не то в усмешке.
«…ricordati di far lavare li piedi alla mula colla acqua calda… e falla ben governare e fammi fare le calze… fa riempire tutti gli altri tini della volta del vino bianco manimesso… ricordati di governare bene le bestie e serrate bene la sera l'uscio con le tre chiavi e guardate bene il lume e fate sì ch'io non v'abbia poi a gridare…»
«…не забудь велеть вымыть мулу ноги тёплой водой… и дать ему хорошего корму, и вели сделать мне чулки… вели наполнить все бочки в погребе белым вином как можно скорее… не забудь хорошенько присматривать за скотиной… запирайте вечером дверь на все три засова, и следите за огнём, чтобы мне потом не пришлось на вас кричать…»
— Ну вот, – сказала она вслух, хотя в комнате никого уже не было. Иллария давно убежала по своим делам. – Мул, вино, засовы. И ни слова о том, когда вернётся.
Маргерита сложила письмо. За окном над черепичными крышами Прато плыл тихий полдень – запах пыли, розмарина и разогретого камня. Она знала этот дом, каждый его уголок, каждую трещинку на штукатурке. Знала, что в кладовой надо пересчитать мешки с зерном – один, кажется, подмок. Что мула и правда давно не чистили как следует. Что вино в подвале требует внимания. Она знала всё это и без письма.
Муж относился к ней как к «компаньонке», как к управляющей, требуя ежедневных отчётов обо всём, что происходило в доме и на землях.
Они поженились, когда Маргерите было шестнадцать, а Франческо сорок.
В первые годы замужества Маргерита не умела ни читать, ни писать, как большинство женщин своего времени. Письма мужу она диктовала доверенным людям. Но к тридцати годам уже выучилась. Помог нотариус Лапо Маццеи, добрый друг семьи. И с тех пор её рука сама выводила строки – живые, быстрые, без лишних церемоний.
Письма Маргериты не похожи на письма покорной супруги.
В 1389 году, когда Франческо в очередной раз пропадал по делам, она написала ему без обиняков: что она справляется прекрасно, а если ему не нравится, пусть пеняет на себя. И добавила с той прямотой, которую он, верно, и любил, и не выносил в ней одновременно: «ты волен делать что хочешь, ты же господин… только незачем каждую среду присылать гонца с известием, что приедешь в воскресенье: по-моему, каждую пятницу ты передумываешь. Хотя бы в субботу вечером дал мне знать – я бы хоть потратилась на хороший стол, и провели бы мы воскресенье по-человечески.»
Почти двести писем.
За этими словами целая жизнь. Жизнь женщины, которая вставала раньше всей прислуги и ложилась последней. Которая пекла по тридцать хлебов за раз. Сама, своими руками, варила студень из телятины и свинины и отправляла его мулом в Пизу или во Флоренцию. Туда, где в очередной раз обосновался её неугомонный муж. Которая следила за урожаем, за скотиной, за запасами вина. Которой некогда болеть и некогда скучать.
А ещё это жизнь женщины, которая так и не стала матерью. Боль эта в письмах не кричит, она прячется между строк. Зато с какой нежностью говорит она о Джиневре – девочке, которую Франческо привёл в дом, его дочери рождённой от рабыни. Маргерита приняла её. Воспитала. Любила как умела.
Впрочем, характер у неё был не из тех, что ломаются. Простой и крепкий, как тосканский хлеб. Живой, вспыльчивый, но отходчивый. Она могла отчитать мужа без всякого почтения, и он это терпел, потому что знал: лучше неё никто не справится.
Я стою у окна в том самом доме. Свет падает так же, как падал шестьсот с лишним лет назад: косо, тёплым послеполуденным золотом. Где-то за стеной тихо переговаривается смотритель с туристами.
Мне нравится думать, что Маргерита стояла вот здесь. Читала письмо. Качала головой. Откладывала его и шла проверять вино в подвале. Изучение итальянского языка открывает доступ к таким историям — они оживают в словах.
Засовы сами себя не закроют. И мул сам себя не вычистит. И муж сам о себе не позаботится.
Но она позаботится. Она всегда позаботится.