Белый пакет я увидела раньше Людмилы Фёдоровны.
Он лёг на нержавеющий стол рядом с бракеражным журналом, как к себе домой. Я как раз тащила поднос, фартук уже мокрый, на рукаве капля подливы, Маша на раздаче орёт в зал, что компот не бесконечный. А пакет белый. Чистенький. Нарядный. Сразу ясно: опять притащили не наше.
Мне 45. И такие пакеты я уже нюхом чую раньше, чем начальство рот откроет.
Людмила Фёдоровна вошла следом. — Анечка, сейчас быстро посмотрим.
Быстро у нас только котлы кипят. Всё остальное потом неделями висит на том, кто в фартуке.
Раз в месяц у нас этот цирк с бракеражом. Техкарта одно пишет, комбинат «Глобус» везёт другое, выход пляшет, а подпись внизу всё равно моя. Очень удобно. Бумага красивая, тётя Аня крайняя.
Три года назад она уже таскала магазинное печенье. Я тогда стояла у мойки, руки в капусте. Воздух набрала, рот открыла, потом закрыла.
Потом дома картошку чистила и сама себе в голове отвечала, какая я смелая. На работе промолчала, вечером разошлась. Герой. Хоть медаль на фартук вешай.
В этот раз в пакете были булочки. Глянцевые, ровные, как будто не из нашей школы, а с витрины возле вокзала.
А у нас на завтрак ватрушки. Те самые, которые приезжают в коробке уже с лицом уставшего человека. Я их в семь утра увидела и только хмыкнула: ну спасибо, родной «Глобус», опять красота.
Людмила Фёдоровна пакет раскрыла, поставила тарелку ближе к журналу. — Эти выложим. Те потом уберёте. Не при мне.
У меня ладони сразу стали холодные. Фартук к животу прилип. Я посмотрела на булочки, потом на журнал. Ручка лежала поперёк страницы.
Маша звякнула половником и замолчала.
— Бумага важнее твоих котлет.
Я на неё подняла глаза.
Потому что это уже было не про булочки. Это было про всё сразу. Ты там вари, мешай, отмывай противни с пяти двадцати утра, а сверху принесут чужое и скажут: положи красиво. Потом проверка, потом вопрос, потом подпись. И опять не пакет виноват.
Я вытерла руки о бок фартука. — Нет.
Она даже не сразу поняла. — Что нет?
Я журнал подтянула к себе. — Правда у нас без булочек.
Маша уткнулась в поднос. Людмила Фёдоровна подвинула пакет ко мне двумя пальцами, будто я просто недослышала. — Не устраивай из-за ерунды. — Я это подписывать не буду. — Я для всех стараюсь. — Тогда пишем как есть. — Ты подставляешь столовую. — Нет. Я себя больше не подставляю.
Тишина. Даже дети в коридоре орали где-то далеко, как через стену.
Людмила Фёдоровна губы поджала. — Я тебя прикрывала. — Угу. Булочками.
Она дёрнула пакет к себе. — Если придёт проверка, не плачь потом. — Что дали, то и запишу.
Я открыла журнал и начала писать. Ватрушки. Выход такой-то. Замечание такое-то. Всё. Без этого белого театра.
Рука дрожала, да. Буква «в» у меня кривовато вышла, как пьяная. Щелчок ручки был такой громкий, будто я не журнал закрыла, а дверью шарахнула.
Людмила Фёдоровна постояла ещё секунду, свернула пакет. — Хорошо. Я запомню.
И не на стол его поставила. Прижала к боку и унесла с собой. Как улику.
После обеда она в пищеблок больше не зашла. Обычно обязательно крышку поднимет, в котёл нос сунет, спросит про выход, будто сама кашу варила. А тут мимо.
На планёрке встала у двери и сказала: — Мария, передайте по пищеблоку: документация должна быть в порядке.
Через Машу. Не мне. Хотя журнал мой, ручка моя и это «нет» тоже моё.
Маша потом возле холодильника шепнула: — Ну ты сегодня... И всё. Даже она не договорила. Потому что у нас, оказывается, сказать «не буду» — это уже почти как директора из кабинета вынести вместе со стулом.
Домой я пришла в два. Шуба в коридоре к ногам бросилась, колготки сразу в серой шерсти. Лиза дверь в комнату прикрыла, у неё там свои ресницы, свои баночки, свой десятый класс. Дима на диване с заводским лицом после смены. Как будто его туда таким и выдали.
В восемь телефон замигал. Мама. Ровно, как поезд по расписанию.
Я посмотрела и не взяла сразу.
Первый раз за много лет, между прочим. Просто стояла у комода и смотрела, как экран светится. Потом всё-таки ответила. Не потому что просветлела. Просто на один день мне хватило начальства.
На следующий день в школе всё было то же самое. Котлы, хлеб, компот, дети, Николай Иванович со своим «лучший повар во всей этой школе».
Только Людмила Фёдоровна в пищеблок зашла и сразу к Маше: — Выход супа проверили?
Раньше спрашивала у меня. Всегда. Даже когда и так знала.
Ну и ладно. Без её милости суп не скиснет.
Утром журнал лежал посередине стола. Обычно я его чуть в сторону двигаю, чтобы не мешался под локтем. А тут не стала. Положила сверху ладонь и оставила как есть.
Неловко, да. Тихо тоже не стало. Но белого пакета на нашем столе больше не было.
Журнал так и лежал под моей рукой. А булочек не было. И Людмилы Фёдоровны тоже.