- И что, ты правда больше ничего не возьмёшь?
Лина стояла в дверях материной комнаты, не снимая куртки, будто зашла на минуту и собиралась уйти. Тамара сидела на табурете у стены и держала на коленях старую чугунную мясорубку с потёртой деревянной ручкой и глубокой царапиной на боку. Металл давил на колени сквозь ткань юбки, холодный и основательный, килограмма четыре, не меньше.
- Больше ничего.
Лина отвернулась к окну, за которым октябрь делал своё: мокрые листья лежали на козырьке подъезда, и дождь не то начинался, не то заканчивался. В углу стоял шкаф с вынутой половиной вещей, рядом три картонные коробки, а у порога свёрнутый палас.
Квартира пахла по-прежнему: старая мебель, книги, пыль на карнизе. И ещё чем-то тёплым из кухни, хотя плиту не включали давно.
***
Всеволод приехал к двум, как договорились, но опоздал на сорок минут. Привёз с собой сына Глеба и два пустых чемодана.
Глеб сразу прошёл на кухню, включил чайник, открыл верхний шкафчик и достал три чашки. Потом поставил одну обратно, достал другую. Он бывал здесь редко и не помнил, какая чья.
- Риелтор говорит, квартиру можно выставить до конца месяца, - сказал Всеволод, садясь на диван, который скрипнул привычно, как скрипел всегда, даже под матерью. - Двушка в этом районе сейчас пойдёт быстро, потому что промзону закрыли и рядом строят новый квартал.
Лина подвинула стул. Когда Сева начинал говорить о деньгах, лучше было сесть.
- А дача?
- Отдельно. Участок шесть соток, домик под снос, но земля в цене. Я уже узнавал.
Тамара слушала из коридора, стоя у зеркала в прихожей и трогая раму. Мать купила это зеркало в семьдесят восьмом, когда отцу дали квартиру от завода и они переехали из общежития. Тамаре тогда было десять, Севе двенадцать, Лине пять. Зеркало казалось огромным, а сейчас было по пояс, с трещиной в углу.
- Тамара, ты слышишь?
Она вошла в комнату и села на подлокотник кресла, оставив мясорубку в прихожей на газете.
- Я предлагаю так. Квартиру продаём, деньги на три части. Дачу тоже. Вещи разбираем сегодня, что не нужно, выбрасываем. Чисто и быстро.
- Мне ничего не надо, - сказала Тамара. - Только мясорубку.
Глеб обернулся от чайника, а Всеволод растёр ладонь о колено и хмыкнул.
- Мясорубку? Ту, чугунную?
- Ту самую.
- Она же ничего не стоит. Ты возьми что-нибудь нормальное, сервиз хотя бы или ковёр. Ковёр хороший, шерстяной, за него тысяч пять-шесть можно выручить.
Тамара не ответила. В коридоре зашуршала газета: Глеб задел ногой свёрток, проходя мимо.
***
Мать работала в заводской столовой тридцать один год поварихой, варила борщи на сто двадцать человек и крутила фарш в промышленной мясорубке, которая гудела на всю кухню. Но дома, для своих, крутила вручную, в этой маленькой чугунной, с деревянной ручкой и прижимом-бабочкой.
Тамара помнила руки матери: крупные, красные от горячей воды, с короткими ногтями. Помнила, как мать прижимала мясорубку к краю стола и закручивала винт до упора, а стол дрожал, и по кухне шёл запах сырого мяса с луком. Отец заходил, вытирая руки ветошью с завода.
- Тебе крупно или мелко?
- Крупно. Но два раза пропусти.
Он садился рядом, брал нож и начинал резать лук на доске, Тамара подавала куски мяса в воронку, а Лина, маленькая, сидела на стуле и лепила из теста зверей, которых потом тоже варили. Сева убегал во двор, и мать его не звала, говорила: пусть бегает, он всё равно не поможет, только мешает и крошит где попало.
Пельмени лепили каждый Новый год, без пропуска. Даже в тот декабрь, когда лопнула батарея и два дня не было тепла: мать надела ватник и крутила мясо в перчатках. Отец заклеил окно одеялом и сказал, что будет как в экспедиции. Ему нравилось так говорить, хотя он никогда ни в какой экспедиции не бывал, всю жизнь стоял на станке, на том же заводе.
Последние пельмени вместе лепили в декабре девяносто шестого, тридцать первого числа. Отец резал лук, нож соскользнул, и он порезал палец, не сильно. Мать замотала бинтом, и он продолжил одной рукой. Фарш в тот раз вышел с крупными кусками, потому что Тамара крутила слишком быстро, а мать не поправила.
Потом отца не стало, и мать продолжала лепить пельмени каждый год. Одна.
***
Всеволод разложил на столе бумаги, и было видно, что он приехал подготовленным: список вещей с примерной стоимостью, напечатанный на принтере, против каждой позиции цифра.
Тамара посмотрела на список. Телевизор, стиральная машина, холодильник, два ковра, набор хрусталя, швейная машинка, диван, шкаф-стенка. Мясорубки не было.
- Её там нет.
- Кого?
- Мясорубки.
- Она ничего не стоит, Тамара. Я даже не стал вписывать. Хочешь забрать, забирай, никто не спорит.
- Я не про стоимость.
- А про что тогда?
На подоконнике рядом с Глебом стоял горшок с засохшей фиалкой, которую мать не выбросила, а так и оставила. Лина положила карандаш на стол и сказала:
- Тома, мы все устали. Давай закончим с главным, а мясорубка, она твоя, никто не спорит.
Тамара посмотрела на сестру. Лина работала в библиотеке тридцать лет и привыкла разговаривать так, чтобы никто не повышал голос, но в этой мягкости не было места для возражений. Мягкость Лины была как каталожный ящик: всё по местам, задвинул и забыл.
- Ладно.
Она вышла в коридор, присела на корточки и подняла мясорубку с газеты. Газета была старая, трёхмесячной давности. Мать, наверное, подложила, когда мыла пол, а может, положила и забыла.
Ручка была гладкая от тысяч оборотов, на ощупь как кость. За тридцать лет дерево отполировалось до блеска, и у основания виднелась тёмная полоска: не то след от мясного сока, не то от масла, впитавшегося навсегда.
За стеной Всеволод и Лина делили остальное ровными деловыми голосами. Лина сказала, что шкаф ей не нужен. Сева ответил, что швейную машинку можно продать через интернет, а Глеб попросил выключить чайник, потому что он вскипел второй раз.
Тамара села прямо на пол в прихожей, прислонилась спиной к стене. Обои здесь были другие, в полоску, и кое-где полоска отошла, обнажив предыдущий слой, зелёный. На вешалке висела материна косынка, забытая, пыльная.
***
Лина принесла Тамаре чай и присела рядом на корточки.
- Тома, ты в порядке?
- Да. Захотелось посидеть.
- Мне тоже здесь тяжело, но надо закончить, Сева нервничает.
- Пусть нервничает.
Лина подняла бровь, потому что такого от Тамары она не слышала за все пятьдесят пять лет. Тамара была старшей, и всю жизнь делала так, чтобы не мешать, не просить и не спорить. Мать называла это характером, а отец говорил: в кого она такая тихая, ни в меня, ни в тебя.
- Ты помнишь, как мы лепили пельмени?
- Помню, каждый год. Я тесто мяла.
- Ты не мяла. Ты сидела на стуле и лепила зверей из обрезков.
Лина засмеялась коротко и негромко, одними губами, как смеются, когда не хотят расплакаться.
- Это правда. А мама их тоже варила, и папа ел моего слона и говорил, что слон вкуснее зайца.
- После папы она продолжала лепить. Одна. Каждый декабрь. Я приходила помогать, но она не пускала к мясорубке. Говорила: я сама, не лезь, ты криво закручиваешь. А я стояла в дверях кухни и смотрела, как она крутит ручку одной рукой, медленно, а второй придерживает корпус, чтобы мясорубка не елозила.
Лина некоторое время смотрела на свои руки, сложенные на коленях.
- Я не знала, что она одна лепила все эти годы.
- Ты не приезжала на Новый год последние восемь лет, Лина.
Тамара сказала это без нажима, как говорят про расписание электричек или прогноз на завтра. Лина сжала губы и отвернулась к стене, на которой отходили полосатые обои.
***
Всеволод вошёл в прихожую с листком в руке.
- Значит так. Квартиру через Авито, дачу через агентство. Хрусталь Лине, швейную машинку на продажу. Ковёр тоже. Телевизор Глебу. Тебе мясорубка. Всё.
Тамара посмотрела на него.
- Переверни её.
- Что переверни?
- Мясорубку. Донышком вверх.
Всеволод посмотрел на сестру, потом на мясорубку, нагнулся и взял одной рукой. Перевернул.
На донышке, на плоской чугунной площадке, шли царапины: не случайные, а ровные, мелкие, нанесённые чем-то острым. Цифры. Годы.
78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. 89. 90. 91. 92. 93. 94. 95. 96.
Девятнадцать засечек. Девятнадцать декабрей.
Последняя стояла чуть ниже остальных. 96. Год, когда отец порезал палец, когда фарш вышел крупным, когда все четверо в последний раз сидели за одним столом с мукой на локтях и луком в глазах.
После девяносто шестого засечек не было.
Всеволод держал мясорубку на весу, Глеб подошёл из кухни и тоже заглянул, а Лина привстала и посмотрела через плечо брата.
Тамара сидела на полу и не смотрела, потому что она и так знала. Нашла эти засечки три года назад, когда помогала матери мыть посуду перед Новым годом, спросила, и мать сказала: это папа начал, в первый год, когда получили квартиру, взял шило и процарапал семьдесят восемь, сказал, буду считать наши пельменные годы.
А потом мать продолжила сама, каждый декабрь, но уже гвоздём, потому что шило осталось в нагрудном кармане рабочей куртки отца, а куртку она отдала кому-то из соседей, не помнила кому. После девяносто шестого перестала. Не забыла. Считать стало некого.
***
Всеволод поставил мясорубку обратно на газету аккуратно, двумя руками, как сегодня не обращался ни с одной вещью в этой квартире.
Он выпрямился, достал из кармана листок с описью, развернул и пробежал глазами по строчкам, будто что-то искал и не находил.
Глеб стоял рядом, сунув руки в карманы джинсов, потом вынул и скрестил на груди.
Всеволод присел на корточки и провёл пальцем по донышку мясорубки, по цифрам. Чугун оказался холодным и шершавым, и под подушечкой пальца каждая засечка ощущалась отдельно, неглубокая, но чёткая. Шилом. Отец всегда носил шило в нагрудном кармане рабочей куртки; на заводе оно было нужно постоянно, он им и провода зачищал, и отверстия ковырял, и однажды починил ремешок от маминых часов прямо на проходной, пока она ждала рядом.
Ему вспомнилось, как мать вытирала стол после лепки большой мокрой тряпкой, с которой капало на линолеум, и как отец складывал пельмени на противень ровными рядами по двенадцать штук. Говорил, что так удобнее считать. Никакой экспедиции в этом не было, а была привычка человека, который всю жизнь работал руками и любил, чтобы вещи лежали на местах.
- Риелтору я перезвоню завтра, - сказал Всеволод. - Не сегодня.
Он сел на пол рядом с Тамарой. Диван был в двух шагах, но он сел на пол. Глеб постоял, посмотрел на них обоих и тоже опустился. Лина вышла из комнаты, увидела всех троих в прихожей и прислонилась к косяку.
Батареи ещё не дали, октябрь, а отопительный сезон начинался только в ноябре, и мать в эти недели всегда надевала старый отцовский свитер серой крупной вязки с заштопанным локтем.
Мясорубка стояла на газете между ними, с девятнадцатью засечками на дне и гладкой ручкой, которую за тридцать лет держали четыре пары рук.
Глеб первым заговорил:
- Бабушка варила пельмени с бульоном или в воде?
- С бульоном, - ответила Лина. - И лавровый лист клала. Два.
- Три, - поправила Тамара. - Она всегда клала три и спорила с папой, потому что он считал, что двух хватит. А она всё равно клала три.
Всеволод сидел на полу, смотрел на мясорубку и считал засечки, дошёл до конца и начал сначала.