Только раз в жизни настоящая удача стучится в дверь к человеку, и этот момент важно не проспать, не полениться, открыть ей двери и пригласить войти, как это в своё время сделал художник Кирилл Третьяков.
Теперь он стоял под лучами славы в Галерее на Крымском валу, принимал поздравления с видом монарха, утомленного бременем собственного величия.
Сорокалетний, с проседью в висках и брезгливой складкой у рта, он цедил ответы сквозь зубы, едва удостаивая взглядом склонённые головы почитателей. Его пейзажи – нежные, как утренний сон, уральские долины – публика знала давно. Но гвоздём, жемчужиной, ослепительным ударом под сердце всякого входящего был портрет Дракона.
Дракон висел в центре анфилады, искусно подсвеченный софитами, так что чешуя на его теле дышала. Чудовище величаво восседало на скале, и в каждом изгибе его бронированного хвоста, в каждом шипе, в перепонках сложенных крыльев присутствовала нечеловеческая, убедительная правда.
Кирилл стоял у этой картины, рассеянно слушая восторженный лепет критика, когда почувствовал взгляд — острый, пряный, как гвоздичное масло. Молоденькая девушка, тонкая, как берёзка, с волной тёмных волос на плече, впилась в него зелёными глазами.
— Вы колдун, Кирилл, — сказала она просто, без всякого жеманства, когда критик наконец отчалил. Голос у нее низкий, с хрипотцой, совершенно не вязавшийся с фарфоровой внешностью. — Как вам удалось так правдиво изобразить мифическое создание?
— Он сам мне позировал, — ответил Кирилл, чуть наклоняясь к ней.
Она засмеялась — рассыпчато, словно горсть самоцветов покатилась по мраморному полу. Через час они уже сидели в его мастерской, возвышаясь над Москвой. Её широкое пространство было заполнено холстами, кистями, пахло скипидаром и старым деревом, а напротив огромного видового окна стоял уютный мягкий диван.
— Расскажите про него, — потребовала гостья, устраиваясь на диване и по-кошачьи поджимая ноги. Её звали Вероника.
И Кирилл, повинуясь хмельной откровенности, накатывающей в минуты триумфа, рассказал ей историю портрета.
— Три года назад, осенью, я уехал в Златоуст писать закаты. Тамошние горы особенны: в сумерках они становятся похожи на спины спящих чудовищ. Я сидел у походного огонька на склоне, варил кашу, когда солнце провалилось за Таганай. И вдруг от скалы, что напротив, отделилась тень. Сперва я подумал — облако. Но тень росла, ширилась, и расправляла крылья. Я не верил своим глазам. Это был дракон. Громадный, как «Боинг», с гребнем из костяных пластин и шипами на конце хвоста, способными вспороть железнодорожный вагон. Он скользнул над лесом, не глядя на меня, букашку, и исчез в дымке заката.
Он замолчал. Вероника подалась вперед, и в зеленых глазах ее, кажется, было больше жадного любопытства, чем сомнения.
— И этого было достаточно?
— О, нет, — горько усмехнулся Кирилл. — Две недели я бился в мастерской, но выходила карикатура, лубок. Натура должна быть перед глазами. Я взял с собой два метра лучшего итальянского холста и, рискуя свободой, запрещенный к вносу в заповедник фейерверк, роскошный, как на 9 мая. Понадеялся, что дракон проявит любопытство. На том же месте, на закате, я укрепил салют в расщелине и запалил.
Дальше Кирилл рассказывал с особой поэтичностью, сам увлекаясь повествованием:
— Огонь взвился багряной кометой, разрывая синий купол неба. И с той же скалы, словно гора ощетинилась, поднялся Он. Крылья били так, что верхушки елей качались. Он спикировал прямо ко мне, земля вздрогнула, и я оказался в тени его брюха, покрытого поперечными пластинами, пахнущего серой и дикой грозой. «Двуногая тварь, — пророкотал он голосом, похожим на камнепад, — Как ты смеешь изрыгать огонь в моё небо!»
И я, холодея, но помня о цели, развернул холст. «Ваше Величество, — сказал я так, как, верно, говорили с царями древности, — я художник. Позвольте запечатлеть ваш образ для потомков, ибо вы прекрасней всего, что я видел».
И представь себе, Вероника, его желтый глаз, направленный на меня, заблестел интересом. «Это неоспоримо, я прекрасен. — сказал он, и шипы на его голове встопорщились. — Я позволю тебе изобразить меня. Но знай: если портрет мне не понравится, я тебя сожру»
Три дня на закате он позировал мне, как натурщик, лишь изредка брезгливо отгоняя хвостом облачка. И рассказывал — удивительные, страшные легенды Поволжья, о драконьих царях, что дробили горы и пили реки, о битвах в стратосфере. И во всех этих историях он, разумеется, выставлял себя величайшим героем, мудрейшим и прекраснейшим из всех, кто когда-либо рождался из пламени.
Когда последний мазок лег на холст, дракон долго смотрел на портрет. А потом, не сказав ни слова, ударил хвостом по скале. Камень разверзся с грохотом, и оттуда хлынули тяжелые, дьявольски зелёные, чистейшие изумруды. «Вот твоя плата», — прогремел он и взмыл, превратившись в точку на багровом диске солнца.
Кирилл замолчал. Вероника смотрела на него во все глаза, и на дне ее зрачков плясали бесенята сомнения.
— Вы так красиво лжёте, — выдохнула она.
Кирилл улыбнулся, и ничего не ответил. Перед ним ясно, до галлюцинации, стояло воспоминание встречи. Его кожа помнила тёплое дыхание дракона.
Потом Вероника ушла — растворилась в московском рассвете, оставив после себя лишь горьковатый аромат духов и смутную тревогу. А Кирилл, оставшись один, подошел к окну. Москва лежала внизу, притихшая и ручная. В стекле, поверх отражения города, он увидел своё лицо — с жесткой складкой у губ и холодным, переливчатым блеском в глазах.
И он вдруг остро, до дрожи, ощутил, что вместе с изумрудами, позволившими протаранить себе путь к успеху, дракон, сам того не ведая, отломил от своего чудовищного тщеславия крошечный, но острый осколок. И вонзил его прямо в душу живописца, где тот теперь и сидит, поблескивая ядовитой гранью.