Всем привет, друзья!
Одиннадцатилетний Саша Ульянов из Москвы попал в Минск за несколько месяцев до того, как город заняли немцы. Оттуда и началась его война: не по повестке, не по призыву — просто потому, что бежать оказалось некуда. Он станет разведчиком, подрывником, получит три ранения и орден. За несколько дней до 74-й годовщины Победы он рассказывал «Известиям» о том, за что его наградили, почему в разведке ему было «скучно без стрельбы» и какой один кадр он не может забыть до сих пор.
В 1937 году родителей Шуры репрессировали. Отца, советского дипломата, расстреляли ещё до войны. Мать пробыла в лагерях почти двадцать лет — сын увидит её только в 1955-м. Сначала Шуру приютила двоюродная тётя в Москве, потом отправили к бабушке в столицу Белоруссии.
— Бабушка была медсестрой, её мобилизовали на второй день войны. Наш дом разбомбили, госпиталь эвакуировали. Я остался в Минске один как перст, — вспоминал потом Ульянов. — Решил: буду пробираться в Москву. Первым делом придумал себе «легенду»: москвич Шурка, отдыхал в пионерском лагере под Минском, лагерь разбомбили — вот я и побрёл домой. В партизаны я тогда не рвался, но по дороге находил оружие, прятал его и запоминал места.
Однажды из леса вышли трое военных. До этого Шура видел только отступающих красноармейцев — безоружных, в рванье. А эти были при полном порядке: автоматы, белоснежные подворотнички, аккуратные гимнастёрки.
— Наши вернулись? — спрашиваю.
— Нет, не вернулись пока.
— А возьмите меня!
— Возьмём, если правду скажешь, кто ты.
Шура отбарабанил свою легенду. Один из бойцов уточнил адрес в Москве, а потом спросил: «Какой троллейбус ходит по Первой Мещанской?» Мальчишка ответил: «Второй». Этого хватило. Его взяли.
---
В отряде ему выдали настоящую военную форму — подогнали по росту. В разведку переодевался в старьё, но лапти так и не освоил: круглый год щеголял в ботинках. Когда фашисты поняли, что деревенские пацаны работают на партизан, подростков стали хватать просто так. Шуру после этого выпускали из лагеря только в группе взрослых: он подползал к хате и слушал, а группа страховала.
Первое ранение он получил именно так. Подходил к дому с солнечной стороны — чтобы не сразу заметили. Тишина во дворе показалась подозрительной. Дёрнулась занавеска — и тут же из дома выскочили полицаи с пальбой. Шуру задело, но свои оттащили в лес, а преследователи не полезли, побоялись.
Всю зиму 1941–1942 годов он отлёживался в деревне Ляжин. Местные прятали его по хатам: немцы заходят в один дом, Шуру — в другой.
— В деревне было 52 двора, я их всех считаю родными. Когда рана загноилась, соседи поехали на базар в Борисов, обменяли вещи на стрептоцид — и выходили меня.
В 1975-м он вернулся туда уже взрослым. До последних дней переписывался с теми, кто его спасал, и с их детьми.
Весной 1942-го он снова в отряде. Бои, второе ранение, две недели в госпитале — и перевод в диверсанты.
— Нас учили минам, подходам к железной дороге, маскировке. Метать гранаты, резать ножом, драться. Помню, как учили прыгать на врага сзади и сворачивать шею. Только сил у меня на это не хватало.
И тут он признался в странной вещи, которая для взрослого бойца звучит дико, а для мальчишки — логично:
— В разведке мне не хватало войны. Для пацана война — это «тра-та-та» из автомата. А мне надо было ползти тихо, чтобы никто не заметил. Поэтому я сбегал в гражданский лагерь под охраной партизан: там ребята сделали мне деревянный автомат, и мы играли в войну — вот где было «тра-та-та».
В отряде к детям относились без скидок. «Самому младшему у нас было девять лет, старшему — шестнадцать». Семь выходов на диверсии, три эшелона — под откос.
---
Судьба свела его с командиром диверсантов Артуром Спрогисом — тем самым, у которого в разведшколе училась Зоя Космодемьянская. Две недели Шура ходил проводником у группы Спрогиса и у группы Героя Советского Союза Лёли Колесовой.
В июле 1943-го их отряд попал в окружение. Командование собрало группу автоматчиков и пулемётчиков для прорыва.
— Вроде выскочили, но вдруг застрочил немецкий пулемёт — вначале его не подавили. Все залегли. Мне приказали бежать в отряд и доложить. Но я заблудился и вышел прямо к пулемёту, только сбоку. Я их вижу, а они меня нет. У каждого из нас тогда было по несколько гранат. Я запустил туда четыре штуки.
За это он потом получит орден Красной Звезды. А сразу после — тяжёлое ранение и отправку на «большую землю», в госпитали.
— А самое страшное?
— В 1943-м мы освобождали детский дом. Там были дети пяти-шести лет. Немцы брали у них кровь. Самое страшное — их глаза. У детей были глаза взрослых. Я не могу это передать словами. После того боя мы перестали брать немцев в плен. Так же, как и карателей.
— А смешное?
— Смешное — когда я в первый раз выпил водку. Шли из разведки, замёрзли. Хозяин хаты угостил. Я выпил полстакана — и со стула сполз под стол. Взрослые смеялись. Но больше до конца войны я не пил.
Лечился он в Риге, там же выучился на рулевого в мореходной школе. И в увольнении случайно наткнулся на свою бабушку — даже не знал, что жива. Но моряком не стал.
В 1947 году его вызвали в особый отдел: «Почему скрыл, что ты сын врага народа?» — «А при чём тут отец? Сталин сам сказал: сын за отца не отвечает. У меня орден на груди». Его уволили с флота с волчьим билетом — формулировка: «за невозможностью использования на судах Морфлота СССР».
Выручил друг — устроил осветителем на Рижскую киностудию. Потом ВГИК, операторский факультет, работа на «Центрнаучфильме». Он снимал встречи первых космонавтов, советско-американский полёт «Союз — Аполлон», первые пересадки сердца. Более двухсот научно-популярных фильмов. Дети, внуки, правнуки.
---
Александр Александрович Ульянов умер 11 июля 2020 года, не дожив нескольких месяцев до 91 года.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!