Глава 16
Три дня молчания и поста для Анфисы начались с рассвета. Бабка Агафья проводила ее в подполье — низкое, земляное пространство под горницей, куда спускались по скрипучей лестнице. Воздух там был спертым, пахнул сырой глиной и кореньями. Единственным источником света была щель в полу да тусклое пламя лампадки перед маленьким, грубо вырезанным из дерева ликом «Хозяйки Нижнего Мира».
— Сиди. Слушай тишину. Не спи, — наказала бабка, оставляя у ног Анфисы кувшин с водой и краюху черного хлеба. — И помни: что бы ни услышала, что бы ни увидела — это испытание. Твои страхи будут говорить с тобой. Не отвечай.
Крышка захлопнулась, и Анфиса осталась одна в почти полной темноте. Сначала было только гнетущее ощущение давления земли со всех сторон. Поток начали доноситься звуки: скрип балок над головой, шаги Степана, уходящего на поиски, бормотание бабки. Поток и эти звуки сменились другими. Шепот из самых стен. Не слова, а чувства: древняя тоска, злоба, зависть. Голоса тех, кто был здесь до нее — прабабок, принявших ту же долю. Они шептали о несбывшемся, о потерянных детях, о любви, принесенной в жертву. Анфиса сжала колени руками, впиваясь ногтями в кожу, чтобы оставаться в реальности.
Степан тем временем уходил в лес с длинным списком в голове и холщовой сумкой через плечо. Первый день был посвящен воде. Он обошел семь ключей: от ледяного, бьющего из-под корней дуба, до тепловатого, железистого, что струился у границы трясины. Набирал воду в маленькие берестяные туески, каждый раз повторяя про себя слова, которым научила бабка: «Сила течения, покой глубины, будь со мной». Лес, казалось, наблюдал за ним, но не мешал. Птицы смолкали при его приближении, звери шарахались в чащу. Он был здесь чужаком, выполняющим чужую работу.
Вечером, вернувшись, он застал бабку Агафью у порога, щурящейся на серое небо.
— Ну как? — спросил он, снимая мокрую шапку.
— Тихо. Слишком тихо. — Старуха кивнула в сторону закрытой крышки. — Значит, борется там. А ты завтра ищешь цветок папоротника. Не тот, что цветет в Купальскую, а тот, что растет у пня, трижды пораженного молнией. Ищи к востоку от сгоревшего кедра.
Ночью Степану снова снились кошмары. На этот раз он видел Анфису в подполье, но не одну. Рядом с ней сидели тени — бледные, с безликими овалами вместо лиц. Они тянулись к ней, и из их пальцев тянулись тонкие, черные нити, стремящиеся вплестись в ее светлые волосы. Он попытался крикнуть, но не смог издать ни звука.
Он проснулся от странного ощущения — будто кто-то плакал. Вышел на крыльцо. Дождь прекратился, но с болота тянул густой, белый туман. И в этом тумане, у самого края леса, стояла фигура. Женская, высокая, в длинном, светлом платье. Она смотрела на избу. Степан схватился за косяк, сердце заколотилось. Фигура не двигалась. Поток медленно, будто растворяясь, исчезла в белой пелене.
«Приманка, — тут же сообразил он. — Или предупреждение». Он вернулся в избу, но сон больше не шел.
Утром второго дня он отправился на поиски цветка. Место, описанное бабкой, оказалось гиблым — вокруг пня, черного и расщепленного, земля была выжжена, пахло серой. Но у самого его основания, в зарослях черники, Степан нашел то, что искал: маленький, невзрачный папоротник с единственным, бледно-зеленым, почти прозрачным листком, формой похожим на крест. Он аккуратно выкопал его корень, завернул в мох и положил в сумку.
На обратном пути его окликнули. Из-за деревьев вышел отец Ефим. Священник выглядел еще более уставшим, его одежда была в грязи, будто он долго шел по лесу.
— Степан. Я искал тебя.
— Что случилось, батюшка?
— В деревне… опять неспокойно. Гаврюша пропал снова. Нашли его в своем же хлеву, спрятавшимся в яслях. Весь синий от страха, шепчет: «Они в земле шевелятся. Скоро вылезут». И еще… — отец Ефим понизил голос, — старуха Ульяна, которая у околицы живет, говорит, что видела в окно белую женщину. Без лица. Стояла и смотрела на деревню. Я думал, бред. А теперь вот и ты, вижу, бродишь по чащобе с сумкой. Что затеваете вы там, у болота?
Степан колебался. Но священник был, пожалуй, единственным в деревне, кто пытался понять, а не просто осудить.
— Готовим оборону, батюшка. И… наступление. Но для этого нужны особые вещи. И тишина.
— Наступление на что? — в голосе отца Ефима прозвучал ужас.
— На причину всех ваших бед. Но если спугнем — будет хуже. Помогите нам. Удержите людей в деревне. Особенно в ночь послезавтра. Чтобы никто не совался в лес. Кричите, что волки, что угодно.
Отец Ефим долго смотрел на него, потом медленно перекрестился.
— Буду молиться за вас. И… попробую удержать. Но народ напуган, Степан. Страх — плохой советчик.
Вернувшись, Степан обнаружил бабку Агафью у печи, она что-то варила в маленьком горшочке, и запах был омерзительный.
— Нашла цветок?
— Нашел. А что это?
— Это для третьего дня. Для тебя. Очищение. — Она мешком указала на кипящую жижу. — Пить будешь. Чтобы никакая нечисть к тебе прицепиться не могла, когда будешь на границе стоять. А теперь слушай завтрашнее задание. Самое трудное.
Она велела ему найти заброшенное, давным-давно разоренное кладбище за рекой, где хоронили самоубийц и некрещеных детей. И отсыревшую, полуистлевшую доску от старого гроба отколоть.
— Это символ. Граница между жизнью и смертью. Ты, живой, должен принести часть этой границы. Чтобы во время обряда сама смерть знала, что ты под защитой и не тронет.
Степан молча кивнул. Солдата не испугаешь смертью, но сама мысль о таком походе была противна.
Вечером второго дня, спускаясь в подполье с водой и хлебом для Анфисы, он услышал, как она что-то бормочет. Не молитву, а один и тот же набор слов, как заклинание: «Я — Анфиса. Дочь лесная. Не тень, не эхо. Я — Анфиса…» Ее голос был хриплым от напряжения, но твердым. Она боролась. Он оставил припасы у лестницы, не смея нарушить ее уединение, но сердце его сжималось от боли и гордости.
Третий день выдался на редкость ясным. Солнце, первое за долгое время, золотило верхушки сосен, но внизу, в лесу, все еще стоял сырой, пронизывающий холод. Степан переправился через реку по скрипучим, полусгнившим кладкам и вышел на пустошь. Место было безрадостным: кривые, покосившиеся кресты из жердей, заросшие курганы, тишина, в которой не пели даже птицы. Он быстро нашел то, что искал — полусгнивший, провалившийся в землю сруб склепа. Топором отколол щепку от почерневшей, скользкой доски. Она была неестественно тяжелой и холодной, будто вынутая изо льда.
На обратном пути, уже у самой реки, его настигло чувство — будто за спиной стоит кто-то и дышит в затылок. Он резко обернулся. Никого. Только лес. Но на мягкой земле у его ног отпечатался свежий след. Босой, маленький, детский. Ведущий от реки в чащу. Степан сглотнул, сунул щепку в сумку и почти побежал к дому.
Бабка Агафья, увидев все собранные ингредиенты, удовлетворенно хмыкнула.
— Все. Готово. Завтра на закате — к сосне. Теперь отдыхай. Тебе понадобятся силы.
Но отдыха не получилось. Ночью, когда в избе стояла глубокая тишина, из подполья донесся сдавленный крик. Один-единственный, полный такого ужаса, что Степан вскочил как ошпаренный. Бабка уже была у крышки, приоткрыла ее.
Внизу, в луче света от лампады, Анфиса сидела, обхватив голову руками. Она дрожала.
— Он… Он мне показал… — выдохнула она, не поднимая головы. — Он показал тебя, Степан. Мертвого. И говорил, что это я виновата. Что моя любовь, моя связь… тебя убьет. Что лучше отпустить.
Бабка Агафья спустилась к ней, обняла за плечи.
— Видишь? Самый сильный удар. Не страхом за себя, а страхом за того, кто дорог. Но ты выдержала. Ты не поддалась. Теперь ты готова.
Анфиса подняла на Степана заплаканные, но ясные глаза.
— Я готова. Я знаю, что это ложь. Потому что с тобой я сильнее, чем со всей силой этого болота. Вместе мы его победим.
Они поднялись наверх. До обряда оставалось меньше суток. За окном, в чистом, холодном небе, горели звезды — яркие, безжалостные, будто глаза древних духов, наблюдающих за маленькой человеческой драмой у края вечной топи. Все было готово для последней, решающей попытки переписать историю. Или погибнуть, пытаясь.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))