Глава 14
Утро пришло серое и нерешительное. Следы ночных кошмаров висели в воздухе тяжелым облаком. Анфиса проснулась с опухшими от слез глазами и первым делом потянулась к Степану, будто проверяя, на месте ли он, настоящий ли. Он взял ее руку, крепко сжал.
— Что тебе снилось? — спросил он тихо.
Она покачала головой, отводя взгляд.
— Тебя не было. Нигде. Будто стерло тебя из мира. И из моей памяти. Я осталась одна, и лес был пустым, и я… я забыла, как выглядит твое лицо. Это было страшнее любой нечисти.
Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как мелко дрожит ее тело.
— Мне снилось, что Петров говорит, будто ты меня приворожила, — признался он. — И предлагал свободу.
Она вздрогнула.
— И что ты?
— Я проснулся. И пошел к тебе.
Бабка Агафья, наблюдая за ними из своего угла, не произнесла ни слова. Но ее молчание было красноречивее любых упреков или предостережений. Она видела, как шаг за шагом разворачивается старый сценарий, и в ее глазах читалась глубокая, беспомощная скорбь.
После завтрака Степан объявил, что пойдет в деревню — нужно было отчитаться перед старостой о благополучном возвращении Никифора и проверить, не было ли новых происшествий. Анфиса нахмурилась.
— Один? После вчерашнего? Оно же теперь знает, что бить нужно порознь.
— Оно и здесь достанет, если захочет, — возразил он. — А мне нужно показать, что я не прячусь. Что мы не боимся. И… мне нужно поговорить с отцом Ефимом.
Она не стала отговаривать. Проводила его до опушки, долго смотрела вслед, пока его фигура не растворилась в серой дымке утреннего тумана.
Деревня встретила его настороженно, но уже без прежней открытой вражды. У колодца бабы примолкли, увидев его, но не разбежались. Фома Игнатьевич был у себя, чинил хомут.
— Жив-здоров, слава Богу, — кивнул он Степану. — Никифор в памяти. Бредит еще, но уже не так. Говорит, спасибо вам.
— Нового ничего не было?
Староста замялся.
— Собаки выли ночью. Не по-звериному, а… жалобно. Да у Гаврюши… Гаврюша-то утром пропал. Ненадолго. Нашли его у мельницы, спящего на голой земле. Говорит, голос звал, знакомый. А чей — вспомнить не может.
Ледяная рука сжала сердце Степана. Оно не дремлет. Ищет самые уязвимые точки.
— Передай всем: если кого тянет в лес, особенно к старым местам, пусть держатся за железо. Гвоздь, нож, что угодно. И пусть кто-нибудь обязательно идет с ним.
— Передам, — без пререканий согласился Фома. Это было ново.
Отец Ефим застал Степана на пороге церковной сторожки. Священник выглядел изможденным, будто не спал несколько ночей.
— Заходи, сынок. Чайку? Я как раз о тебе думал.
В маленькой, заставленной книгами комнатке пахло ладаном, воском и старой бумагой. Отец Ефим налил чаю в грубые глиняные чашки.
— Слышал, вы с Анфисой Никифора выручили. Доброе дело. Хотя… не знаю, доброе ли.
— Как это?
— Чем больше вы проявляете свою… вашу силу, тем больше вы становитесь маяком. Для всего. И для людей, и для того, что за лесом. Раньше вы были тихим, темным уголком. Теперь вы на виду. И это опасно.
— Мы не можем сидеть сложа руки, когда людям плохо.
— Можете, — сурово сказал священник. — Это называется — не вмешиваться в Промысел Божий. Но я не об этом. Я о тебе. Ты солдат. Ты знаешь, что такое долг. Но долг бывает разный. Иногда долг — отступить, чтобы не погубить тех, кого защищаешь.
Степан поставил недопитую чашку.
— Вы хотите сказать, что я гублю Анфису?
— Я хочу сказать, что ваше чувство, каким бы светлым оно ни было, стало полем битвы. И ты, сам того не желая, ведешь ее к передовой. Ты уверен, что она выдержит? Что ты выдержишь, когда увидишь, во что она может превратиться под давлением той силы, что сторожит ее род?
Слова отца Ефима били точно в цель. Они резонировали с ночным кошмаром, с сомнениями, которые шептал призрак Петрова.
— Я должен верить, — глухо ответил Степан.
— Веры мало, — покачал головой священник. — Нужно знание. Полное. Без недомолвок. Ты знаешь, на что способна твоя избранница? Не в быту, а в гневе, в страхе, в отчаянии? Ее сила — не просто травы да заговоры. Она часть того места. И место это… темное.
Обратная дорога казалась Степану втрое длиннее. Слова отца Ефима крутились в голове, смешиваясь с ночными видениями. «Во что она может превратиться…» Он вспомнил, как ее глаза темнели, когда она слушала лес, как ее голос становился не ее, когда она шептала старые заклятья. Что, если эта связь сильнее ее? Сильнее их любви?
Когда он вышел к опушке, его ждало неожиданное зрелище. Анфиса стояла посередине поляны, окруженная воронами. Не просто стояла — она говорила с ними. Тихим, гортанным щебетом, похожим на их карканье. Птицы сидели на ветках, на земле, и, казалось, слушали, наклонив головы набок. Потом, разом, взметнулись в небо, описывая в сером небе черный, зловещий круг, и разлетелись.
Увидев Степана, Анфиса вздрогнула. На ее лице было странное, отрешенное выражение, которое быстро сменилось обычной настороженностью.
— Что это было? — спросил он, подходя.
— Лесные вести, — она отвернулась, поправляя платок. — Вороны видели… чужого. На дальнем краю болота. Не человека. Не зверя. Что-то ходит, присматривается.
— К нам?
— Ко мне, — поправила она. — Они чувствуют меня. И сообщают.
В ее тоне была та самая отстраненность, то самое слияние с лесом, которое так пугало отца Ефима. Степан почувствовал холодок.
— Анфиса… а ты можешь… управлять ими? Или лесом?
Она медленно обернулась, и в ее глазах читался вызов.
— Могу просить. А лес… иногда слушает. Это страшно?
— Не знаю, — честно ответил он. — Не знаю, где заканчиваешь ты и начинается… Оно.
Она побледнела, будто он ударил ее.
— Ты думаешь, я с Ним заодно?
— Я думаю, что вы связаны. И эта связь меня пугает. Потому что я не понимаю ее.
Они стояли друг против друга, и между ними впервые возникла трещина. Не из-за ссоры, а из-за страха — его страха перед неизвестностью ее сути.
— Хочешь понять? — вдруг резко спросила она. Глаза ее вспыхнули. — Тогда пойдем. Прямо сейчас. Я покажу тебе, откуда берется наша «сила». И какую цену мы платим.
Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и зашагала вглубь леса, не по тропе, а напрямик, через бурелом и папоротники. Степан, ошеломленный, бросился за ней.
Она привела его к месту, которого он раньше не видел. К небольшому, почти круглому озерцу, вода в котором была черной и неподвижной, как чернила. Берега были голыми, без травы, усыпанными костяным щебнем — обломками старых, выбеленных временем и водой коряг. В центре озера торчал одинокий черный пень.
— Это Зеркало, — сказала Анфиса, не глядя на него. — Здесь земля тонкая. Здесь можно… заглянуть. Но заглядываешь не вперед, а внутрь. Внутрь места. И внутрь себя. Бабка приводила меня сюда, когда я была маленькой, чтобы я увидела, что мы охраняем. Хочешь посмотреть?
Ее голос был ледяным, вызывающим. Степан кивнул, хотя все существо его протестовало.
Анфиса подошла к самой воде, встала на колени. Она не шептала заклинаний, просто уставилась в черную гладь. Степан встал рядом. Сначала ничего. Поток вода под ней начала медленно вращаться, образуя воронку. И в центре этой воронки стали проступать образы.
Он увидел не дно озера. Он увидел… бесконечную, душную, живую темноту. Что-то огромное, пульсирующее, пронизанное жилами из ила и корней. И чувство — не злобы, не голода, а древней, бесконечной, равнодушной тоски. Тоски по покою, по небытию, которое нарушали шум, свет, жизнь. Это было Оно. Не в виде чудовища, а как состояние мира, как изнанка самой реальности.
И потом он увидел нити. Тонкие, серебристые, как паутина, уходящие из этой темноты вверх. И одна из них, самая толстая и яркая, была привязана… к Анфисе. Она входила ей в грудь, чуть ниже ключицы, и пульсировала в такт ее сердцу.
Он ахнул и отшатнулся. Видение исчезло. Вода снова стала черной и неподвижной.
Анфиса поднялась. Глаза ее были полны слез, но она не плакала.
— Видел? — спросила она хрипло. — Это и есть связь. Я — сторож. И я же — заложница. Эта нить… она кормит меня силой понимать лес, говорить с ним. И она же не дает уйти. Если ее порвать… я, может, и стану обычной. А может, умру. А может, Оно, лишившись последнего стража, выйдет на волю. Теперь ты понимаешь?
Степан понимал. Он понимал, что его любовь к ней — это не просто чувство к девушке. Это вызов целой системе, древнему, жестокому равновесию. И этот вызов может убить ее.
Он подошел, взял ее за плечи. Она была холодной, как мрамор.
— Мы найдем способ, — сказал он, и его голос прозвучал более уверенно, чем он чувствовал. — Мы найдем, как разорвать эту нить, не выпуская Тьму на волю. Договор можно переписать.
— Прадед Игнат пытался, — безжалостно напомнила она. — И что? Мы все здесь.
— Он был один. А нас — двое. И у меня, — он ткнул себя в грудь, — нет нити. Я свободен в своих действиях. И я буду бить по тому, что держит тебя. По любому закону, земному или нет, заложника надо освобождать.
Впервые за этот день в ее глазах мелькнуло что-то, кроме боли и вызова. Мелькнула слабая, испуганная надежда.
— Ты не испугался?
— Испугался, — признался он. — Но не тебя. А за тебя. Это большая разница.
Он обнял ее, и на этот раз она прижалась к нему всем телом, спрятав лицо на его груди. Они стояли так у черного, безмолвного озера, над древней, спящей бедой. Первая атака сомнений была отбита. Но цена за это оказалась высокой — теперь Степан знал истинный масштаб беды. И знал, что в одиночку, грубой силой, здесь не справиться. Нужна была хитрость. Нужен был новый план. И, возможно, помощь со стороны. Даже от тех, кто до сих пор смотрел на них с опаской.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))