Глава 8
Небо на востоке посерело, но дальше дело не пошло.
Михей смотрел на него, ожидая, что вот-вот — и край солнца покажется над холмами, брызнет светом по воде, разгонит туман, заставит камыш отступить. Но минуты шли, а серая полоса оставалась серой. Ни золота, ни розового, ни хотя бы бледно-голубого. Только мутная белизна, как бельмо на глазу умирающего зверя.
— Не жди, — сказал Андрей. — Не будет рассвета.
Михей перевел взгляд на друга. Багровые точки в зрачках Андрея то разгорались, то гасли — неровно, с перебоями, как лампочка в плохой проводке. Лицо учителя посерело и осунулось, под глазами залегли черные тени. Было видно, что внутри него идет война, и война эта высасывает последние силы.
— Что значит — не будет? — спросил Михей. Голос его звучал хрипло, горло саднило от крика, который он не помнил.
— Озеро не пускает, — Андрей кивнул на восток. — Оно... как бы сказать... накрыло нас. Мы под куполом. Или в пузыре. Я не знаю, как это работает. Но солнце не взойдет, пока оно не решит иначе.
— И когда оно решит иначе?
— Никогда.
Это слово упало между ними, как камень в воду — тяжелое, окончательное. Михей почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не надежда — он давно перестал надеяться. Что-то другое. Чувство времени, наверное. Ощущение, что у всего есть конец — у боли, у страха, у самой длинной ночи.
Теперь не было.
— Значит, мы застряли, — сказал он.
— Мы застряли, — подтвердил Андрей. — Но это не значит, что мы сдаемся.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и больше походила на гримасу боли. Багровые точки в его глазах на секунду погасли полностью, и Михей увидел настоящие глаза друга — карие, воспаленные, полные страха, но не сломленные.
— Ты еще здесь? — спросил Михей.
— Я здесь. Оно ослабило хватку. Не знаю, надолго ли. Может, на пять минут. Может, на час. Но пока я — это я.
— Тогда слушай. У меня в руке осталась спора.
Андрей не удивился. Кивнул.
— Я знаю. Я чувствую ее. Она молчит пока, но она там. Как семечко. Ждет.
— Чего ждет?
— Приказа. Или твоей смерти. Или того момента, когда ты перестанешь сопротивляться. Я не знаю точно. Я не настолько глубоко в нем, чтобы знать все.
Михей посмотрел на свою правую руку. Она лежала на колене — безжизненная, распухшая, покрытая коркой запекшейся крови. Он попытался пошевелить пальцами, и один из них — указательный — дернулся. Еле заметно, но дернулся. Значит, сухожилия целы. Значит, руку еще можно спасти. Если выбраться отсюда. Если добраться до больницы. Если, если, если.
— Ты сказал, что к рассвету станет легче, — напомнил он.
— Я думал, что станет. Но рассвета нет. И не будет. Значит, нужно искать другой путь.
— Какой?
Андрей помолчал. Потом поднял голову и посмотрел Михею прямо в глаза. И Михей увидел в этом взгляде что-то, чего не видел раньше. Решимость. Спокойную, холодную решимость человека, который уже принял решение.
— Ты должен меня убить, — сказал Андрей.
Тишина после этих слов стала абсолютной. Даже камыш перестал шелестеть. Даже вода перестала плескаться о борта. Вселенная затаила дыхание.
— Ты спятил, — сказал Михей.
— Нет. Я все продумал. Пока ты был без сознания, у меня было время подумать. Озеро держит нас через меня. Я — его голос, его руки, его окно в этот мир. Если меня не станет, оно онемеет. Ослепнет. Потеряет связь с поверхностью. Может, даже уснет обратно.
— А может, и нет. Может, оно просто найдет другого проводника. Например, меня.
— В тебе только одна спора. Этого мало, чтобы управлять. Это как пытаться поднять бревно одной спичкой. Ты заражен, но ты не проводник. Пока.
Михей покачал головой.
— Я не буду тебя убивать. Ищи другой способ.
— Нет другого способа! — в голосе Андрея прорезалась злость — настоящая, человеческая, та самая, с которой он спорил на педсоветах. — Ты думаешь, мне хочется умирать? Мне страшно! Мне до усрачки страшно! Но я не могу больше быть марионеткой! Я не могу смотреть, как оно использует мой рот, мои руки, мои мысли! И я не могу позволить ему добраться до тебя и твоей семьи!
Он замолчал, тяжело дыша. Слез не было — только сухие, воспаленные глаза и дрожащие губы.
— Ты единственный, кто может это сделать, — сказал он тише. — Ты — мой друг. Ты имеешь право.
— Я не палач, — ответил Михей.
— Палач — это тот, кто убивает без причины. А у тебя есть причина. Самая веская. Ты хочешь вернуться домой.
Михей отвернулся. Смотреть на Андрея было невыносимо. Он смотрел на воду — черную, маслянистую, неподвижную. Где-то там, на глубине, лежало тело его друга, которое он вытащил со дна. И где-то там, в темноте, пряталось то, что украло у него этого друга.
— Я не буду тебя убивать, — повторил он. — Но я могу попробовать другое.
— Что?
— Вырезать заразу из тебя. Так же, как из себя.
Андрей горько усмехнулся.
— Ты не понимаешь. Во мне нет отдельной заразы. Я весь — зараза. Оно не вросло в меня, как в тебя. Оно заместило меня. Там, на дне, я умер. А то, что ты вытащил, — это копия. Или симбиоз. Или... я не знаю слово. Но чистого Андрея больше нет. Есть только мы вдвоем в одном теле. И если ты вырежешь его — ты вырежешь и меня.
— Тогда я вырежу только его.
— Как? Как ты отличишь его от меня?
Михей не ответил. Он не знал. Но идея уже пустила корни в его голове, и он не собирался от нее отказываться.
Озеро, видимо, решило, что разговор зашел слишком далеко.
Вода вокруг лодки зашевелилась. Не пошла волнами — нет, волн не было. Вода просто начала подниматься, как тесто в кастрюле, медленно и неотвратимо. Края лодки, еще недавно возвышавшиеся над поверхностью сантиметров на тридцать, теперь оказались вровень с водой.
— Оно слушает, — прошептал Андрей, и багровые точки в его зрачках снова разгорелись. — Оно всегда слушает. И ему не нравится этот разговор.
— Плевать, что ему не нравится, — сказал Михей. — Я с ним не договаривался.
Вода продолжала подниматься. Теперь она уже переливалась через левый борт — тонкой струйкой, но достаточно, чтобы Михей почувствовал ледяной холод на ягодицах. Лодка оседала, и резиновое днище под ним становилось все более мягким, все более податливым. Дыра, заклеенная тряпкой, которую озеро само же и запечатало мхом, теперь снова открылась — мох отвалился, и в лодку хлынула вода.
— Оно решило нас утопить? — спросил Михей.
— Нет, — ответил Андрей. — Оно решило напомнить, кто здесь хозяин.
Рука Михея — правая, больная, чужая — вдруг дернулась и схватила его за горло.
Это произошло мгновенно. Пальцы, которые еще минуту назад не могли сжаться в кулак, вдруг обрели силу — нечеловеческую, стальную, неостановимую. Михей захрипел, пытаясь оторвать их левой рукой, но не мог — правая была сильнее, гораздо сильнее, чем должна была быть.
— Отпусти! — прохрипел он.
Рука не отпустила. Она сжималась все туже, перекрывая дыхание. Перед глазами поплыли красные круги. Где-то сбоку Андрей что-то кричал, но слов было не разобрать — они тонули в гуле крови, стучащей в ушах.
А потом внутри раненой ладони что-то шевельнулось. Спора. Она проснулась. Она пульсировала в такт его сердцебиению — крошечная, но уже живая, уже готовая расти. Боль от нее была острой и какой-то интимной, словно кто-то касался обнаженного нерва кончиком иглы.
— Ты мой, — прошептала вода вокруг лодки. — Ты пролил кровь. Ты мой навсегда.
Михей уже не мог дышать. Горло было перекрыто. Сознание начало уплывать, как тогда, во сне — в теплую, манящую темноту.
Но прежде чем тьма сомкнулась окончательно, он услышал голос Андрея — настоящего Андрея, прорвавшегося сквозь озерную волю:
— Борись! Борись, Михей! Оно не может убить тебя само! Только твоими руками! Не давай ему!
И Михей, собрав остатки сил, сделал единственное, что мог.
Он сунул правую руку в рот и укусил.
Зубы вонзились в собственную плоть — в большой палец, в костяшку, в сухожилие. Боль была ослепительной, тошнотворной, но рука разжалась. Озеро не ожидало этого — не ожидало, что жертва окажется настолько безумной, чтобы грызть саму себя. Хватка ослабла, и Михей, кашляя и задыхаясь, оторвал чужую конечность от своего горла.
Кровь из прокушенной руки хлестала в лодку, смешиваясь с озерной водой. Вокруг плавали багровые сгустки, и в них, в этих сгустках, Михей увидел крошечные светящиеся точки. Частицы споры. Они выходили из раны вместе с кровью, и озеро впитывало их обратно.
— Не нравится? — прохрипел Михей, глядя в воду. — Не нравится, когда тебя жрут, а не ты жрешь?
Вода вокруг лодки закипела. Но не от жара — от злости. Озеро было в ярости. Оно потратило часть себя, чтобы прорасти в этого человека, а он выгрызал ее зубами, как животное.
Уровень воды начал спадать. Озеро отступало. Не сдавалось — перегруппировывалось.
Андрей, сидевший на корме, вдруг закашлялся и сплюнул в воду что-то черное.
— Оно уходит, — сказал он слабым голосом. — Ненадолго. Чтобы подумать. Ты... ты его напугал.
— Я себя напугал, — ответил Михей, зажимая прокушенную руку остатками рубахи. — Но это сработало.
— Да, — кивнул Андрей. — Сработало. Вопрос в том, что оно придумает в следующий раз.
Михей не ответил. Он смотрел на свою правую руку — покусанную, изрезанную, опухшую, но все еще его. И на крошечную светящуюся точку в глубине рваной раны, которая никак не хотела гаснуть.
Одна спора. Последняя. Та, что засела слишком глубоко, чтобы дотянуться зубами.
Она смотрела на него изнутри, и он мог поклясться: она ждала.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))