Познакомились Евгения и Марина в самый обычный солнечный день, когда их, обеих нарядных и взволнованных, впервые выстроили на школьном дворе. У обеих в волосах красовались огромные белые банты, но Евгения носила их на вьющихся светлых хвостиках, торчавших над ушами, а Марина — на коротеньких и тонких косичках. В руках каждая держала одинаковый букет из хризантем — родители купили их у женщины, что торговала цветами прямо на углу.
Девочек, если бы их увидел посторонний человек, вполне можно было принять за родных сестёр. В класс они вошли уже взявшись за руки и с тех пор, на протяжении всех школьных лет, неизменно сидели за одной партой, оставаясь неразлучными подругами. Ссорились, конечно, случалось и такое, но долго обижаться друг на друга не могли: жить одна без другой просто не умели, поэтому быстро мирились.
Родители Евгении работали врачами в Москве и появлялись дома только на субботу и воскресенье, так что всё воспитание девочки легло на плечи её худенькой, очень интеллигентной бабушки.
Марина, хотя учёба давалась ей заметно труднее, всегда старалась тянуться за подругой, которая училась на одни пятёрки. Родители Марины часто ставили Евгению в пример дочери и всячески поощряли их дружбу, считая, что та влияет на Марину только положительно. Отец Марины организовал небольшой бизнес вместе с приятелем — они ремонтировали и сбывали подержанные компьютеры, а мать выполняла при них роль и секретаря, и диспетчера, и бухгалтера одновременно.
Когда школа осталась позади, Евгения выбрала филологический факультет, продолжив тем самым семейную традицию бабушки. Она звала подругу с собой, но Марина трезво оценивала свои способности и подала документы в педагогический институт, куда и конкурс поменьше, и учиться обещало быть полегче.
Встречаться они стали реже, но каждый их совместный вечер неизменно затягивался далеко за полночь. Иногда Марина оставалась ночевать у Евгении, и тогда подруги до самого рассвета обсуждали девичьи секреты, делились новостями и планами.
Как-то вечером, когда родители Марины собрались в театр, она немедленно воспользовалась подвернувшейся возможностью и отпросилась к Евгении с ночёвкой — тем более, что всю неделю им приходилось ограничиваться лишь перепиской по телефону. Девушки устроились на кровати в комнате Евгении, и Марина принялась взахлёб рассказывать про Илью Горина с третьего курса, который ей очень нравился, а потом спросила, есть ли кто на примете у самой Евгении. Но та упорно отмалчивалась, лишь качала головой и отшучивалась, мол, некогда о любви думать, учёба совсем закружила.
В начале первого, когда обе уже устали зевать и собрались наконец укладываться спать, телефон Марины внезапно завибрировал.
— Мы уже спать легли, пап, — беззаботно отозвалась Марина, но, различив в ответе отца что-то неладное, стремительно побледнела.
— Да, конечно, я сейчас приду, — выпалила она и, вскочив с кровати, начала лихорадочно натягивать на себя джинсы.
— Что стряслось-то? — Евгения, тоже встревоженная не на шутку, вылезла из-под одеяла.
— Родители в аварию попали… — Марина никак не могла угодить ногой в штанину, руки её дрожали.
— Тогда я с тобой, — быстро сказала Евгения и тоже начала одеваться.
— Не нужно, оставайся здесь… Я одна доберусь, — бросила Марина, наконец справившись с джинсами, и выскочила в прихожую. Ещё через мгновение входная дверь за ней с шумом захлопнулась.
Домой она бежала что было сил по тёмной и совершенно пустынной улице — благо жила всего через один дом от подруги. В квартире её встретил отец, сидевший на кухне со лбом, заклеенным пластырем.
— А где мама? — Марина обвела взглядом комнату, всё ещё тяжело дыша после быстрого бега.
— На перекрёстке из проулка на полной скорости вылетела «Киа», — голос отца прервался. — Её занесло на повороте. Я просто не успел ничего сделать, шанса уйти от удара у меня не было. Машина врезалась прямо в бок, с маминой стороны. — Он всхлипнул, закрыл лицо ладонями, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий.
Марина ни разу в жизни не видела отца таким беспомощным и сломленным.
— Мама в больнице? — спросила она, хотя в душе уже догадалась о непоправимом, но не могла, просто не смела произнести свою страшную догадку вслух.
— Мамы больше нет, — выдохнул отец, и его губы скривились, как у обиженного ребёнка, когда он заплакал в голос. — Она умерла. Ещё на месте…
Марина застыла посреди кухни, оглушённая и пустая. Перед глазами вдруг с невероятной чёткостью всплыла картина: вот мама, всего несколько часов назад, наряжается перед зеркалом в театр, подбирает к платью подходящие бусы. Она слышала слова отца, понимала их значение, но сознание отказывалось вмещать в себя этот чудовищный смысл, не верило, отторгало правду.
Уснули они с отцом только под утро, да и то забылись тяжёлым, тревожным сном без сновидений. Марину разбудил настойчивый звонок в дверь. Она кое-как поднялась с дивана, с трудом волоча тяжёлую голову, и, открыв дверь, увидела на пороге свою встревоженную подругу. И вот тут-то вся страшная реальность случившегося обрушилась на неё с новой, невыносимой силой. Марина молча обняла Евгению и разрыдалась у неё на плече. Чуть позже отец нашёл их обеих на кухне — они всё ещё плакали, обнявшись.
После похорон жизнь как будто остановилась. Отец начал пить, причём ни один ужин теперь не обходился без бутылки на столе. Марина словно окаменела в своём горе: перестала ходить на занятия в институт, часами сидела неподвижно, забившись в угол дивана, и не замечала ничего, что происходило вокруг. Евгения приходила к ним каждый день без напоминаний. Именно она брала на себя всё: готовила ужин, заставляла их обоих есть, ходила в магазин за продуктами.
Однажды Марину вывел из оцепенения громкий крик, доносившийся с кухни. Она нехотя сползла с дивана, машинально уронив с колен плед на пол, перешагнула через него и побрела на шум не из любопытства, а просто чтобы попросить кричать потише.
На кухне раскрасневшаяся Евгения отнимала у отца бутылку и отчитывала его, не стесняясь в выражениях:
— Мужчина не смеет так раскисать и заливать горе водкой, когда потерял жену! У него нет на это права! Он должен быть сильным, должен думать о дочери, которая только что мать потеряла и учёбу бросила! Я больше не могу смотреть, как вы оба просто топите себя в этом!
Они оба заметили Марину, застывшую на пороге кухни. Голос Евгении внезапно сорвался, она смущённо замолчала. Отец как-то разом обмяк и виновато улыбнулся дочери.
— Всё. Хватит. Дальше вы уже сами. Слышите меня? Сами должны жить, — едва слышно прошептала Евгения и быстро вышла из кухни, не оборачиваясь.
С того самого дня отец Марины больше ни разу не притронулся к спиртному. Марина вернулась в институт и начала потихоньку догонять пропущенный материал. Евгения, как и прежде, навещала их ежедневно: напоминала, что пора поесть, затем — что нужно вымыть посуду… Марина с отцом словно стали маленькими детьми, потерявшими память, которых требовалось постоянно направлять. Постепенно, шаг за шагом, жизнь начала налаживаться. Конечно, она уже никогда не стала такой, как при маме. Но это была жизнь — пусть другая, пусть более трудная, но в ней снова появился какой-то смысл.
Марина понемногу пробуждалась от своей спячки и вдруг начала замечать многое, на что раньше не обращала внимания. Например, отец как-то спросил у Евгении, где лежат квитанции за квартиру, потом — какой галстук лучше подходит к его джемперу и стоит ли его вообще надевать.
Марину удивили даже не сами вопросы, а то, что отец адресовал их не ей — родной дочери, а её подруге. И она стала исподволь присматриваться к ним обоим. При жизни мамы родители жили хорошо, в любви и согласии, Марина это знала точно. Поэтому тот взгляд, которым отец провожал Евгению, когда та уходила от них, отозвался в её сердце глухой, но сильной болью. На маму он так никогда не смотрел — с такой трогательной нежностью и затаённой тоской. А ещё Евгения частенько обращалась к отцу на «ты», что уж совсем не лезло ни в какие ворота.
— И давно это вы с моим отцом так запанибрата? — спросила Марина подруге как-то вечером, не в силах больше терпеть неизвестность. — Я чего-то не знаю?
— Прости, это само собой вырвалось, — ответила Евгения, отведя взгляд. — Просто я так много времени провожу у вас, у себя дома теперь бываю гораздо реже.
— Не темни, давай рассказывай как есть, — Марина не собиралась отступать. — Я не слепая, всё вижу.
— Вот и отлично, что не слепая. Тогда чего тут рассказывать? — Евгения вздохнула и посмотрела подруге прямо в глаза. — Мы с твоим отцом…
— Что «мы»? — Марина перебила её на полуслове, и голос её задрожал от обиды. — Это же мой отец! Да как ты только… Предательница!
— Послушай меня, пожалуйста, спокойно, — твёрдо сказала Евгения. — Так получилось. Он ещё молодой мужчина, рано или поздно у него всё равно появилась бы другая женщина. Твоей мамы больше нет, Марин. Ему всего тридцать девять лет. Я вовсе не собираюсь занимать её место, становиться чьей-то тенью…
— Замолчи! — выкрикнула Марина. — Ты просто воспользовалась тем, что случилось! Соблазнила отца, пока он был слаб! Это низко! Вот так поступают с подругами?
— Думай, что говоришь! Никто ничем не воспользовался, — Евгения сделала глубокий вдох, словно набираясь смелости. — Я люблю его, понимаешь? Уже давно.
Марина молчала, пытаясь переварить услышанное, найти в себе силы как-то отнестись к этому, принять или отвергнуть чудовищную правду. А потом её прорвало, и она засмеялась — истерично, громко, со слезами на глазах.
— И что же теперь получается? Ты станешь моей мачехой?
— Нет. Никогда. Никто и никогда не заменит тебе маму, — Евгения покачала головой. — Ты уже взрослая. К тому же твой отец мне даже предложения не делал. Постарайся понять его, если уж меня ты простить не можешь…
Марина не стала дослушивать. Она развернулась и выбежала из квартиры, с силой хлопнув дверью. Но куда идти? На улице — весенняя слякоть, а она выскочила в одних домашних тапках. Девушка направилась к бабушке Евгении. Там, рыдая в голос, она выложила всё, что узнала. Оказалось, бабушка давно всё поняла и догадалась сама.
— Как же не догадаться, если она у вас пропадает все вечера, — тихо промолвила старушка, поглаживая внучку по спине. — А приходит домой — только и разговоров, что о твоём отце. Глаза при этом так и сияют. А отец у тебя видный мужчина, ничего не скажешь… Только любовь, Мариночка, не спрашивает разрешения. Приходит, когда захочет, — и всё тут.
Марине казалось, что весь мир против неё сговорился и жестоко обманул.
Когда она вернулась домой, Евгении в квартире уже не было. «Странно, — подумала Марина. — По дороге я её не встретила. Значит, в подъезде переждала, пока я уйду». Отец сидел за столом на кухне. Перед ним снова стояла початая бутылка и наполовину пустой стакан. Он угрюмо, исподлобья взглянул на дочь, налил водки и выпил залпом, даже не поморщившись.
— Папа, как ты мог? — по щекам Марины текли горькие слёзы обиды. — Ты так быстро забыл маму?
— Быстро? — отец горько усмехнулся. — Уже полгода прошло. А мне кажется, что всё случилось вчера… Я понимаю, она твоя подруга. А если бы на её месте была совсем другая женщина? Ты бы смогла ту принять? Я очень любил твою маму, не сомневайся. Но её больше нет. А я — живой человек. Ты выйдешь замуж, переедешь, а я здесь останусь совсем один. Если тебе так неприятно, я уйду. Сниму квартиру где-нибудь и буду жить там с ней. Я не могу без неё, — просто и без надрыва сказал отец, виновато глядя на дочь.
Марина представила себя в этой пустой квартире совсем одну — без мамы, без отца, даже без подруги. Почему-то она нисколько не сомневалась, что отец сдержит слово и сделает именно так, как сказал. Нет, она не вынесет такого одиночества.
Евгения не приходила несколько дней. Отец снова начал пить по вечерам, они с дочерью почти не разговаривали. В конце концов Марина не выдержала и позвонила подруге сама.
Евгения снова начала появляться у них, но на ночь никогда больше не оставалась. Должно быть, бабушка рассказала её родителям о разгоревшемся скандале между семьями, потому что те срочно приехали и устроили дочери настоящий допрос с пристрастием. Потом состоялся долгий и тяжёлый разговор уже с отцом Марины. Но ни Евгения, ни её отец не отступили от своего решения.
Когда Евгения училась уже на последнем курсе университета, они с отцом Марины расписались. А сразу после сдачи государственных экзаменов Марина уехала работать в Москву. Она сумела смириться с женитьбой отца — понимала, что одному мужчине плохо, тяжело. Но так и не смогла простить того, что его женой стала её ровесница, её бывшая лучшая подруга.
Иногда, по выходным, Марина приезжала домой. Она видела, как изменился отец, каким счастьем светились его глаза рядом с Евгенией. Сама Евгения в присутствии Марины всегда старалась держаться незаметно, не лезла с разговорами, не навязывалась. Но именно их — живых, душевных разговоров — Марине и не хватало больше всего.
Как-то раз, сама не понимая почему, она интуитивно почувствовала, что Евгения ждёт ребёнка — хотя внешних признаков ещё заметно не было. Только по особым, осторожным движениям, по тому, как часто рука Евгении машинально поглаживала ещё плоский живот, а взгляд при этом становился отстранённым, будто она прислушивалась к себе, к тому, что происходит у неё внутри. Ревность с новой силой наносила удары в самое сердце Марины.
Но со временем прошла и эта боль. У отца родился сын — и Марина души не чаяла в своём маленьком братишке, возилась с ним во время каждого своего приезда, гуляла, читала ему книжки.
Вот такая вышла история. Много всего разного случается в жизни. Но только любовь, какой бы она ни была, остаётся одинаково непредсказуемой.