Некоторые люди так и не научились по-настоящему мыслить, но тем не менее гордятся тем, что философствуют, и любят радовать или успокаивать себя готовыми фразами, аккуратными и приятно звучащими. Где-то они встречают формулу, которая звучит правильно, льстит, создаёт впечатление глубины, и затем устраиваются в ней, особенно охотно, если к тому же она подаётся под прикрытием признанного авторитета. Повторение тогда заменяет работу, убеждённость занимает место исследования, а идея становится защитной мантрой для их идентичности, а не объектом мысли. Эти формулы служат им интеллектуальными талисманами: они дают ощущение знания и понимания без риска какого-либо настоящего усилия, и человек путает субъективный резонанс фразы с требовательным актом подлинного мышления.
В качестве примера я хотел бы взять фразу, которую недавно кто-то бросил мне и повторял, будучи убеждённым, что нашёл Святой Грааль: «Слово не создаёт реальность, но делает её явной в сознании». Конечно, эта формула, звучащая как здравый смысл, предстаёт как успокаивающая самоочевидность; она кажется осторожной, уравновешенной, разумной; кажется, что она избегает крайностей конструктивизма, при этом признавая роль языка. Тем не менее, когда её просто утверждают, не исследуя и не проблематизируя, и принимают как абсолют, она перестаёт быть мыслью и становится лозунгом. Кроме того, следует помнить, что «здравый смысл» часто является вежливым названием умственной закрытости, предела, за который нельзя заходить, неявной стратегией авторитарной лени, своего рода «стопом для мысли», который кажется очевидным.
Но кратко рассмотрим, как можно было бы работать с этой идеей.
Фраза утверждает ясную границу между реальностью и языком, как если бы это разделение было самоочевидным, а сказать, что слово не создаёт реальность, значит предположить независимую, стабильную, уже сформированную реальность. Но как мы узнаём эту реальность иначе, чем через слова, категории, символические различения? Формула претендует на то, чтобы ограничить власть языка, одновременно используя язык для определения того, что якобы находится за его пределами, и тем самым, иронически, защищает саму себя: она предстаёт как разумная самоочевидность, которая сразу закрывает всякое вопрошание о собственных предпосылках и делает любой вызов подозрительным.
Утверждение, что слово «делает реальность явной» в сознании, тоже не безобидно, поскольку это «делание явным» никогда не бывает нейтральным. «Назвать» значит выбрать, направить, иерархизировать; слово освещает в той же мере, в какой задаёт рамку, оно открывает в той же мере, в какой скрывает. Возможно, оно не создаёт грубую реальность, но оно создаёт осмысленную реальность, ту реальность, которая имеет значение, ту реальность, на основании которой мы действуем и через которую существуем. Где тогда начинается создание и где заканчивается простое явление? Утверждая, что слово лишь «делает явным», предполагают, что человеческий ум является верным зеркалом, способным принимать реальное, не искажая его, что равносильно отрицанию работы интерпретации. Формула служит отрицанию того, что мы всегда «встроены» в язык; это отказ от феноменологического смирения. Человек хочет верить, что он видит «по-настоящему», тогда как на деле он видит лишь то, что «названо». Это успокаивает нас, гарантируя прямой захват мира, надёжный и объективный доступ, однако слово на деле подобно резцу скульптора: оно не создаёт камень, но без него статуя, то есть осмысленная реальность, никогда не появляется. Точно так же без действия языка реальное остаётся аморфной массой, непригодной для ума.
Эту фразу можно поставить под вопрос и на психологическом уровне. Существует ли для сознания то, что не названо, даже если мы с этим сталкиваемся? Или оно остаётся смутным, немым, действующим ниже уровня нашего осознания, в некотором смысле невидимым или уплощённым? Язык не просто показывает, он организует опыт, иногда даже закрепощает его. Изменить слова часто означает изменить то, что человек видит, что чувствует, что считает возможным, иными словами, саму реальность, наше представление о реальном. Здесь есть также этическая и политическая ставка, потому что минимизация силы слов позволяет уклоняться от ответственности: если слова лишь «отражают» реальность, они были бы безвредными, бессильными. Однако некоторые слова ранят, исключают, закрепляют роли, преобразуют социальные отношения, и здесь снова принцип «ясной» границы между явлением и созданием становится несостоятельным.
Проблема, следовательно, не в том, что эта фраза-мантра ложна, а в том, что она не проработана, сыра. Её повторяют как усвоенную истину, не рассматривают с разных сторон, и именно поэтому её по-настоящему не понимают, поскольку не видят её границ и трудностей. Мыслить философски значит не просто иметь идею и держаться за неё из верности или удобства; это значит поместить её в напряжение, выставить её перед её противоречиями, сместить её через онтологический, феноменологический, психологический, политический планы и так далее. Непроблематизированная идея не является мыслью, это убеждение, одетое в понятийную одежду. Философская работа начинается именно там, где человек перестаёт повторять формулу и начинает проверять её пределы, переносить её, потому что мыслит не уверенность, а разрыв.