оглавление канал, часть 1-я
Я тяжело вздохнула. И правда. Вся моя суета выглядела как-то по-дурацки. Проговорила покладисто:
— Ну чай, так чай…
Взяла свою кружку и принялась пить травяной чай, время от времени поглядывая на Прасковью. Та сделала вид, что не заметила маленькой паузы, в которую я мысленно беседовала (точнее, выслушивала монолог) сама с собой.
Я пила чай и со злорадством думала: «Ну-ну… Кто кого перемолчит — это мы ещё поглядим. У меня терпения — хоть свиней откармливай».
Продолжалось это «чаепитие» не слишком долго. Прасковья первой отставила кружку в сторону и с тяжёлым вздохом проговорила:
— Грядёт что-то, Василисушка. Всё гораздо сложнее, чем мне вначале думалось. Ведь не в первый раз отступники за записями Евсеевыми гоняются.
Она махнула рукой:
— Да что я тебе рассказываю. Ты теперь уж это и сама знаешь. Только раньше всё не так было. Проще, что ли… А сейчас… Чую я: что-то серьёзное затевают, ироды. Сгущаются тучи, сгущаются… Только они как туман: ни куда бить, ни за что ухватить — сие мне пока не ведомо.
Она тяжело вздохнула:
— Одно пока только и остаётся: ждать.
Я хмыкнула.
— Что, просто так сидеть и ждать будем?
Прасковья усмехнулась.
— Зачем просто? Можно и не просто. Гляди, как ты изменилась уже. Первый-то раз, когда с этим ко мне пожаловала, птенчиком совсем несмышлёным была. А сейчас… Глянь, кем ты уже стала.
Я растерянно захлопала на неё глазами и туповато повторила:
— Кем я стала…?
В глазах знахарки зажёгся хитрый огонёк. Она, чуть помедлив, отстранилась от стола, выпрямила спину и проговорила — то ли насмешливо, то ли немного торжественно:
— Ты теперь ходящая за грань. И царапина на твоей ладони — тому верное подтверждение.
Я совершенно по-идиотски захлопала ресницами и протянула недоверчиво:
— Куда-куда «ходящая»? За грань? За какую ещё грань?
Прасковья, глядя на меня со скрытой печалью, тихо прошептала:
— За грань реальности…
Я молчала — не скажу, что потрясённо, но озадаченно — это точно! А знахарка, сделав глоток из своей чашки, поправила несуетливым движением платок на голове и заговорила спокойно:
— Думается мне, что отступники и впрямь затевают какую-то каверзу. Понять, что они замыслили, непросто. — На мой настороженно-вопросительный взгляд она охотно стала пояснять: — Вот гляди, что выходит: Зойку перепугали, вынудив её что есть духу лететь сюда, в деревню, и искать записи Евсеевы. Чужого в деревню ведь не пошлёшь, тем более в нашу. Все на виду, и чужака сразу же распознают. А ты сама знаешь, как у нас к чужакам относятся настороженно. Значит, нужно послать кого-то из своих, пускай и бывших своих…
Не выдержав, я её перебила. С какой-то тоской в голосе спросила:
— Максим…?
Женщина коротко кивнула головой:
— Он, голуба… Всё семейство ихнее — с гнильцой яблочко. Уж как они его нашли — не спрашивай. Сие мне не ведомо, да и не важно это. Он здесь. Попытался влезть к тебе в доверие, да ты уж в силу стала входить, сама распознала. Что виду не подала — за то хвалю. Усыпить сейчас их бдительность важно. Глядишь, кто и оступится, и явит что-нибудь тайное, от чего станут ясны их намерения. И что Зойке про находку свою не рассказала, тоже правильно сделала. Девка она хорошая, но тоже вглубь не глядит. От чувств своих к мужу может и выболтать всё по нечаянности, подумав, что короткий и лёгкий путь — самый верный. А это не так. И ты это уже тоже поняла. И про Славика вашего верно подметила. — Она вдруг прищурилась и совершенно другим, чуть лукавым голосом спросила: — А вот про энергию других людей… Я и не догадывалась, что ты сию способность от бабки своей переняла. Верно говорят, что яблоко от яблони… — Заметив некоторую мою конфузливость, она с насмешкой проговорила: — Ну, ну, девонька. Не такую уж ты мне большую тайну про себя поведала. Я знала, что Евдокия этим свойством обладает в полной мере, и догадывалась, что именно тебе она его и передала. Не научениями своими, а по крови родства, потому как ты ближе к своим корням, чем сестра твоя. Хотя Зойке тоже кое-чего перепало, только она в это не верит. А в таком деле вера — вот исток всего.
Она вздохнула, сложила руки замком на столе и замолчала на некоторое время. И вдруг резко выпрямилась. Пальцы судорожно сжались. Взгляд её потемнел, лицо сделалось почти каменным, словно здесь уже присутствовало только одно её тело, а душа… Ох ты, Господи! Каким-то другим, почти звериным чутьём я ощутила приближение чего-то грозного, могучего, тёмного. Будто оно уже здесь, и только стоит отворить дверь, как внутрь хлынет нечто, чему у меня пока не было названия. А ещё мне стало ясно, что Прасковья наконец-то поняла, чего добиваются отступники! И от этого понимания внутри у меня всё будто заледенело.
Молчание повисло в доме, как капля смолы на дереве: тягучее и липкое. Мне хотелось расспросить её… О чём? Что грядёт? А она мне ответит? Но всё равно я хотела — и не могла! Не могла даже открыть рот, словно увязнув в этой тишине, как комар в смоле. В горле всё пересохло. Я схватила кружку и сделала несколько судорожных глотков остывшего чая. А потом почему-то внезапно охрипшим голосом спросила, слыша себя будто со стороны:
— А ведь не в записях прадеда дело, так?
Прасковья, будто очнувшись, вздрогнула. Подняла на меня какой-то пустой, отстранённый взгляд. Её синие глаза стали почти чёрными, и в этой черноте, как в колодце, не было видно дна. И это меня по-настоящему напугало. Что же такого хранит эта странная женщина здесь, чуть ли не на самом краю мира?! А то, что она именно хранит, я уже нисколько не сомневалась, как не сомневалась и в том, что попала в самое яблочко своим последним вопросом.
Знахарка проговорила, тяжело, почти мучительно роняя каждое слово:
— Всё, девонька… Ступай. Твоё теперь дело — ждать да присматриваться. А главное, не суйся туда, куда не след. Не готова ты ещё. Можешь раньше времени такую муть поднять, что и краёв не найти. А я думать буду… Ступай.
Последнее слово она произнесла, как суровый командир, отдающий приказ своим войскам идти на смерть. От этого её «ступай» у меня мороз пошёл по коже.
На негнущихся ногах я поднялась из-за стола и, едва сумев выдавить из себя «до свидания», вышла за дверь. Выдохнуть в полной мере мне удалось только уже на крыльце. Холодный порыв ветра остудил мне лицо, проясняя сознание. Погода начинала портиться. Но меня это нисколько не встревожило.
Меня — да, а вот Карька вела себя беспокойно. Нервно переступала копытами, дёргая привязанный повод, словно хотела поскорее унести отсюда ноги. В данный момент наши с ней желания совпадали. Я вскочила в седло и тронула бока лошади пятками. Её даже не пришлось понужать — кобылка сама легко перешла на быструю рысь.
Отъехав на приличное расстояние от дома Прасковьи, я остановила лошадь. Вспомнила, что собиралась осмотреть предстоящие отводы. Вроде бы не время было сейчас заниматься какими-то там отводами. Но я решила, что это поможет мне немного отвлечься и очистить мозги от напряжённых размышлений непонятно о чём.
Спешилась и достала из планшета карту с выпиской кварталов и предполагаемых делянок. Быстро сориентировавшись, села в седло и повернула лошадь по просеке направо. Но мысли всё равно были у меня далеки от рабочего процесса, и заставить их переключиться было очень сложно.
Ветер усиливался, нагоняя с севера фиолетовые, по кромке с белой «пеной», тучи. Того и гляди скоро пойдёт дождь, а может быть, и снег. Облетевшие осины бряцали кандальным звоном голыми ветвями, макушки елей постанывали, вторя завываниям ветра. Карька, чувствуя приближающуюся непогоду, всё норовила повернуть к дому, но я упрямо направляла её по просеке всё вперёд и вперёд.
Во мне рождалось какое-то ожесточение, противление этому Прасковьиному «ждать да присматриваться». Конечно, я не обладала ни её знаниями, ни, уж тем более, её мудростью. Да и опыта в подобных делах у меня не было совершенно никакого. Но я доверяла своему внутреннему чутью. А оно подсказывало, что ждать уже больше нельзя. Нужно было действовать, только вот я пока ещё не знала как. Разумеется, я не собиралась с шашкой наголо рвануть в невидимую атаку, памятуя о предупреждении знахарки «не поднять муть». Для начала нужно было разобраться и выяснить, чего так испугалась Прасковья и что именно она хранит в одинокой избушке на берегу маленького озерка. То, что это никакие не сокровища, записи или что-то подобное материальное, у меня хватало ума понять. Но тогда что? Что именно? У меня не было никаких сомнений, что сама Прасковья мне об этом не скажет. Как там она выразилась? «Ты ещё не готова»? Вот-вот… Не готова. Но знать, чего следует опасаться, мне было просто необходимо!