Чемодан не закрывался. Лена сидела на нём верхом, дёргала молнию и шипела сквозь зубы, чтобы соседка за стенкой не услышала. В соседней комнате муж разговаривал по громкой связи с матерью, и каждое её слово влетало в Ленину голову как комар — мелко и зудяще.
— Лёнечка, ну сколько можно в этой Москве мыкаться? Дом стоит, две комнаты пустые, огород зарастает. Приедете — я вас на руках носить буду.
— Мам, я Лену уговариваю, она упирается.
— А чего упираться-то? Тут воздух, тут свои. Я ж ей не свекровь буду, а вторая мать.
Лена слезла с чемодана и пошла на кухню пить воду из-под крана. Фильтр сломался ещё в мае, новый Паша обещал поставить «на выходных» уже третий месяц. Однушка на Каширке, ипотека на двенадцать лет, потолки два пятьдесят пять — и вот эти разговоры про «вторую мать» каждый вечер.
— Лен, ну ты подумай ещё раз, — Паша вошёл на кухню в трусах и носках. — Я считал. Если квартиру сдаём за шестьдесят пять, ипотеку гасим, у нас на руках двадцатка с лишним остаётся чистыми. В Смоленске на двадцатку жить — как у Христа за пазухой.
— Паш, я там работу где возьму?
— Удалёнка же у тебя. Какая разница, откуда сидеть.
— Большая. Мне нужен свой угол. Не мамин дом.
— Так у нас будет своя половина! Мама обещала второй этаж нам полностью отдать. Тётя Валя поможет с переездом, Ирка с мужем машину дадут. Будешь жить как у Христа за пазухой, моя мать тебя на руках носить станет.
Лена молчала. Молчание у неё было тренированное, десять лет брака научили: открой рот — и сама не заметишь, как согласилась.
— Лен, ну я устал, понимаешь? Я в этой Москве уже не человек. У меня давление, я в метро задыхаюсь. Мама вон говорит, у Сёмы Курочкина инфаркт в тридцать восемь, представляешь?
И пошло. И давление, и Сёма Курочкин, и «ты же видишь, я последний месяц на таблетках», и «я ради тебя десять лет терпел этот муравейник». Лена слушала и думала про свою бабушкину квартиру на Профсоюзной — однокомнатную, в хрущёвке, доставшуюся ей по завещанию пять лет назад. Паша про неё знал, но как-то всё забывал. Сдавали её за сорок тысяч, деньги уходили на отпуск и «ремонт когда-нибудь».
— Хорошо, — сказала Лена. — Поедем на лето. Попробуем. Если не приживусь — вернёмся.
— Умница! — Паша обнял её и побежал звонить матери.
А Лена в тот же вечер написала риелтору, что каширскую квартиру сдавать НЕ будет. Пусть стоит. И бабушкину — тоже пусть стоит, жильцы как раз съехали в июне. Документы на обе она засунула в папку, папку — в чемодан, чемодан — под кровать. Паше сказала, что «временно отложили из-за документов», он махнул рукой. Ему было не до того — он уже мысленно сидел в Смоленске на веранде.
Дом свекрови стоял на улице Нахимсона, в двух шагах от Днепра. Двухэтажный, кирпичный, с верандой, обитой вагонкой ещё при Брежневе. Свекровь Тамара Викторовна встречала на крыльце в халате с подсолнухами и с полотенцем через плечо.
— Леночка! Худенькая какая! Заездил тебя мой обормот!
Обняла так, что у Лены хрустнуло в районе лопаток. Свёкр Михаил Палыч стоял рядом, кивал в сторону багажника.
— Заноси давай, — буркнул вместо приветствия.
«Своя половина» оказалась одной комнатой на втором этаже. Десять метров, окно во двор, продавленная тахта и шкаф с пожелтевшими гипюровыми занавесками вместо дверец. Вторая комната, та, что должна была стать «их», была забита коробками с консервацией и сломанным телевизором «Рубин».
— Тома, а где вторая комната-то? — осторожно спросила Лена.
— Ой, Леночка, ну ты ж понимаешь, банки куда-то надо. Я ж к зиме готовлюсь. Вы ж молодые, вам много места не надо, вы ж днём на работе, а ночью спите, какая разница.
Паша стоял за спиной матери и смотрел в пол.
— Паш?
— Лен, ну правда, ну какая разница. Разберёмся.
Разбираться начали в тот же вечер. Тамара Викторовна постучала ровно в десять — Лена как раз открыла ноутбук, ей в одиннадцать был созвон с заказчиком из Новосибирска.
— Леночка, а ты чего там стрекочешь? Спать пора. У нас в десять отбой, Миша рано встаёт.
— Тамара Викторовна, у меня работа. Я по часовым поясам, мне с Сибирью созваниваться.
— Какая работа в десять вечера, Лена? Это уже не работа, это баловство. Нормальные люди в это время отдыхают.
Лена закрыла ноутбук, спустилась во двор, села на лавку под яблоней и провела созвон с телефона, отмахиваясь от комаров. Заказчик слышал собаку соседа и спрашивал, не лает ли это на неё медведь.
Первая неделя прошла на адреналине новизны. Лена варила вишнёвое варенье вместе со свекровью, ходила с ней на рынок, кивала, когда та рассказывала про Иркиных детей и про то, как у Витьки-соседа сын связался «не с той бабой». На седьмой день приехала золовка Ира с мужем Серёгой и двумя пацанами восьми и десяти лет.
— Лен, мы на недельку, ничего? У нас ремонт, жить негде.
«Недельку» решили без Лены. Серёга вытащил из машины две сумки и удочки.
Мальчишки заняли «вторую комнату» — банки переехали в коридор второго этажа, ровно под Ленину дверь. Утром Лена спотыкалась о трёхлитровку с маринованными помидорами, вечером — об неё же.
На третий день Ириного визита Лена пошла в душ и обнаружила, что её шампунь — дорогой, корейский, который она везла из Москвы, потому что в Смоленске такого не нашла — стоит наполовину пустой. А ещё её крем для лица открыт и в нём отпечаток чужого пальца.
— Ир, ты моим шампунем мылась?
— Ой, да я капельку. У меня свой кончился, а волосы жирные, ну я и… А чего, жалко?
— Не жалко. Просто спросить можно было.
— Ой, Лен, ну ты прям из-за капли шампуня…
Тамара Викторовна, проходя мимо, фыркнула:
— Москвичи, что с них взять. У них там каждая копейка на счету.
Лена закрыла рот и пошла на кухню. На кухне Серёга жарил себе яичницу из шести яиц. На сковородке, которую Лена привезла с собой — антипригарной, фирменной, купленной за восемь тысяч на распродаже. И скрёб по тефлону вилкой.
— Серёж, у вас же своя сковорода была, чугунная.
— Да эта удобнее. Ничего ж не пристаёт.
Лена услышала, как внутри неё что-то тихо хрустнуло, как тот чемодан в Москве.
К концу июля стало понятно, что Паша никуда устраиваться не собирается. Он сидел на веранде, пил чай с матерью, ходил с отцом «по делам» (дела заключались в гараже соседа Витьки), и на любой Ленин вопрос отвечал:
— Лен, я отдыхаю. Я десять лет в этой Москве пахал. Дай мне месяц-два просто подышать.
— Паш, у нас деньги кончаются. Мы договаривались, что ты тут работу найдёшь.
— Найду. У бати знакомый есть, обещал пристроить кладовщиком на склад.
Склад этот существовал в основном в Пашиных разговорах. Лена знала это, потому что один раз спросила Михаила Палыча напрямую — тот замялся и перевёл разговор на рыбалку.
Зато не молчала Тамара Викторовна. Она вошла в Ленину комнату без стука — Лена как раз сидела в наушниках, правила вёрстку.
— Лен, ты чего у плиты не была сегодня? Я одна на всю ораву крутилась.
Лена сняла наушники.
— Тамара Викторовна, я работала. Я с восьми утра за компьютером.
— Это разве работа? Сидишь, пальчиками щёлкаешь. Вон я в твои годы на трёх работах вертелась, и обед, и стирка, и дети. А ты тут барыня.
— Я зарабатываю сто двадцать тысяч в месяц. На эти деньги мы с Пашей сейчас живём, между прочим. И ваши помидоры мариновали в том числе на мой сахар.
Тамара Викторовна побагровела.
— Ты мне сахаром в нос тычешь? Мне? В моём доме?
— Я не тычу. Я говорю, как есть.
— А как есть, я тебе сейчас расскажу! Как есть — ты в чужой дом приехала, ноги вытерла и сидишь барствуешь. Сын мой на тебе горбатился, я ему говорила — не та порода, не та! Ирка вон с Серёгой за копейку удавится, а живут душа в душу. А ты!
— А я что?
— А ты — гордая. Тебя сломать надо, чтоб человеком стала.
Сказала и хлопнула дверью. Банка с помидорами под дверью подпрыгнула.
Вечером был ужин. На столе — отварная картошка, селёдка, нарезанный кольцами лук. Дети ныли, что хотят пиццу.
— Какая пицца, я вам пиццу! — гаркнул Михаил Палыч. — Ешьте что дают.
— Миш, — Тамара Викторовна повернулась к Лене, — а Лена нам пиццу закажет. Она ж богатая, у неё сто двадцать тысяч в кармане.
Все засмеялись. Паша тоже. Не громко, но засмеялся. Лена посмотрела на него поверх селёдки и впервые за десять лет увидела не мужа, а Тамариного сына. Просто Тамариного сына, который смеётся вместе со всеми над женой, потому что так проще.
— Хорошо, — сказала Лена ровно. — Закажу. Только одну, детям.
Заказала через «Додо», в трёх километрах. Когда курьер позвонил, Тамара Викторовна перехватила пиццу в коридоре и понесла на кухню сама. Откусила прямо из коробки.
— Ничего так. С нашей не сравнить, конечно, но детям пойдёт.
Ира схватила второй кусок. Серёга — третий. Мальчишкам осталось по одному маленькому треугольнику.
Лена встала, поднялась к себе, открыла шкаф. Чемодан стоял там же, где она его поставила месяц назад. Папка с документами — в боковом кармане. Лена достала папку, достала телефон, нашла номер риелтора Светы, той самой, с Каширки.
— Свет, привет. Слушай, жильцов на бабушкину квартиру нашла? Нет? Отлично, не ищи. Я возвращаюсь.
Собиралась Лена ночью. Тихо, как партизан. Носки, кофты, ноутбук, зарядки, документы, косметичка. Корейский шампунь — то, что от него осталось. В четыре утра вызвала такси до вокзала. Билет на «Ласточку» до Москвы взяла ещё в полночь, через приложение, шесть пятнадцать.
В пять Паша проснулся от того, что Лена застёгивала молнию на чемодане.
— Лен, ты чего?
— Уезжаю.
— Куда?
— Домой.
— А я?
Лена посмотрела на него и поняла, что эти два слова — «А я?» — самое честное, что она от него услышала за последние полгода. Не «не уезжай», не «давай поговорим». А «А я?». Как ребёнок, у которого забирают игрушку.
— А ты как хочешь, Паш. Хочешь — оставайся. Мама на руках поносит. Хочешь — приезжай. Только знай: ты приедешь в мою квартиру. В бабушкину, на Профсоюзной. На Каширке я жить не буду, там воспоминания, да и ипотеку гасить нечем, кроме как сдачей. А бабушкина — моя. Не наша. Моя.
— Ты… ты её не сдала?
— Нет.
— И каширскую тоже?
— Сдам. С завтрашнего дня. Жильцы уже есть.
Паша сел на тахту. Молчал минуту, две. Потом сказал:
— Лен, ну подожди, давай поговорим утром.
— Утром меня не будет. Поезд в шесть пятнадцать.
В коридоре скрипнула половица. Тамара Викторовна стояла в дверях в той же ночнушке с подсолнухами.
— Уезжаешь? Ну и скатертью дорога. Без тебя дышать легче будет.
— И вам не хворать, Тамара Викторовна.
— Паш, ты её отпускаешь? Эту?
Паша поднял голову.
— Мам, выйди.
— Что?
— Выйди, говорю. Дай поговорить.
Тамара Викторовна задохнулась, развернулась и ушла, бормоча про «отблагодарил мать». На лестнице загремело — наверное, та самая трёхлитровка.
Такси ждало во дворе. Лена катила чемодан по асфальту, колёсики дребезжали на каждой трещине. Паша шёл следом, в шортах и шлёпках, с заспанным лицом.
— Лен. Лен, подожди. Я с тобой.
— Сейчас?
— Через неделю. Дай мне неделю, я тут разберусь, вещи соберу, с матерью поговорю.
— Паш, я тебе не запрещаю приезжать. Я тебе говорю — я уезжаю сейчас. Что ты будешь делать — твоё дело.
— А если я останусь?
Лена остановилась у машины. Водитель уже открыл багажник.
— Если останешься — значит, ты выбрал. И я тоже выберу.
— Что выберешь?
— Подумаю и скажу. Из Москвы.
Закинула чемодан, села на заднее сиденье. Паша стоял у машины и тёр глаз кулаком. На крыльцо вышла Тамара Викторовна и что-то закричала ему вслед. Что — не разобрать. Паша махнул на неё рукой и пошёл в дом.
Бабушкина квартира пахла пылью и старыми обоями. Лена открыла форточку, села на табуретку посреди кухни и набрала риелтора Свету:
— Свет, мне нужен мастер. Замок поменять. Сегодня.
— Лен, ты в порядке?
— В полном.
Через два часа замок поменяли. Лена заплатила пять тысяч, отдала мастеру старые ключи, новые положила в карман джинсов. Один комплект. Запасной — в ящик стола, под бабушкины тетрадки с рецептами.
Паша позвонил вечером. Лена сбросила. Он написал: «Я выезжаю завтра утром, встречай». Лена ответила одной строкой: «Снимешь гостиницу. Ко мне — по приглашению».
Через минуту звонила Тамара Викторовна. Лена сбросила и её. Поставила телефон на беззвучный, открыла холодильник — пустой, она ничего не успела купить, — налила себе воды из-под крана. Фильтра тут тоже не было, но вода в старом доме на Профсоюзной шла мягкая, не то что на Каширке.
Достала из сумки корейский шампунь, поставила на полку в ванной. Посмотрела на него секунду, отвинтила крышку, понюхала. Запах был — её. Не Тамарин, не Иркин, не помидорный. Её.
Закрутила крышку и пошла стелить себе постель на бабушкином диване.