Недавно я был искренне удивлен, узнав, что главную оперную диву Советского Союза лишили советского паспорта вовсе не за шпионаж или финансовые махинации.
Официальная Москва лишила её гражданства из-за обыкновенного дачного домика. Точнее, из-за того, кому именно Вишневская и Ростропович позволили в этом домике жить. Этот жест милосердия стоил певице двадцати двух лет безупречной карьеры в Большом театре.
Сверкающая витрина советской культуры
Блистательный взлет Галины Павловны на главные подмостки огромной империи напоминал сказку, ведь она пришла в Большой театр в тысяча девятьсот пятьдесят втором году без диплома консерватории, но с редким, божественным сопрано.
Двадцать два года она царствовала на оперной сцене безраздельно. Татьяна в «Евгении Онегине», Аида, Тоска, Купава, Наташа Ростова - партий было больше тридцати, и каждое её появление на публике превращалось в государственное триумфальное событие.
Высокие партийные начальники благоволили статной, гордой красавице, щедро осыпали её государственными наградами (один орден Ленина чего стоил) и с гордостью отправляли на зарубежные гастроли как сверкающую витрину советского культурного благополучия.
Уж вы мне поверьте, в те застойные брежневские годы подобное положение гарантировало сытую, номенклатурную жизнь до самой старости, черную икру килограммами и персональный автомобиль с водителем.
От царственной примы партийные чиновники требовали лишь одного крошечного, почти незаметного компромиссного условия, а именно нужно было послушно аплодировать на партийных съездах и притворно не замечать, как партийная машина перемалывает судьбы несогласных коллег.
Опасный гость в Жуковке
Но в эту размеренную, благополучную жизнь вмешался бурный темперамент её законного супруга, великого виолончелиста и дирижера Мстислава Ростроповича. Слава обладал характером взрывным, абсолютно независимым, яростным и совершенно не умел угодничать перед министерскими чиновниками.
Осенью тысяча девятьсот шестьдесят девятого года он привёз на их подмосковную дачу в знаменитом поселке Жуковка человека, одно упоминание имени которого заставляло бледнеть высокопоставленных кабинетных чекистов.
Это был Александр Солженицын, затравленный властями писатель, упрямый изгой и создатель опасных рукописей, которые уже жгли руки партийным цензорам. Его безжалостно шельмовали в советской прессе, лишали всяких средств к существованию и планомерно выталкивали за пределы легального человеческого бытия.
Подобное решение приютить опасного диссидента в элитном номенклатурном поселке (где через забор мирно дремали академики и партийные министры) казалось окружающим чистым безумием.
Галина Павловна вполне могла устроить супругу грандиозный семейный скандал, запереть двери усадьбы, потребовать благоразумия ради будущего маленьких дочерей и собственной карьеры. Вместо этого она проявила подлинное величие духа и лично распахнула двери своего дома для гостя.
Жуковка на несколько долгих лет превратилась для опального писателя в тихую, надежную гавань, где можно было спокойно работать над историческим романом «Август Четырнадцатого», не вздрагивая от каждого шороха за окном. Певица вспоминала:
«Присутствие Александра Исаевича в нашем доме наполняло его особой духовной силой. Мы отлично понимали, что совершаем поступок, который власть нам никогда не простит, но поступить иначе не позволяла элементарная человеческая совесть».
Это было чистое, христианское милосердие, которое советское тоталитарное государство считало самым тяжким видом преступления.
Объявление идеологической войны
Перед началом открытого столкновения с государственной машиной супруги долго беседовали на залитой бледным солнцем веранде. Ростропович взволнованно мерил шагами комнату, то и дело нервно потирая ладонями виски, а Галина Павловна сидела в глубоком кресле с привычной царственной осанкой.
— Слава, ты ведь отлично понимаешь, что они нам этого никогда не простят? — тихо спросила она, пристально глядя на мужа.
Виолончелист резко остановился, бережно сжал её тонкие пальцы и упрямо тряхнул своей пышной шевелюрой.
— Пусть делают что хотят, Галя, но я больше не могу молчать, когда уничтожают великого творца, — хрипло ответил он и показал ей листки со своим знаменитым открытым письмом в защиту писателя.
Тридцать первого октября тысяча девятьсот семидесятого года это яростное послание ушло в редакции крупнейших советских газет. Ростропович писал чиновникам:
«Я не вникаю в те тонкости... но объясните мне, пожалуйста, почему в нашем искусстве так часто люди, абсолютно некомпетентные в нем, высказывают окончательные суждения?.. Каждый человек должен иметь право бесстрашно думать самостоятельно».
Разумеется, ни «Правда», ни «Известия» этот опасный текст печатать не стали, но он мгновенно прорвался на Запад и прозвучал по всем зарубежным радиоголосам. В Кремле этот смелый шаг расценили как прямое объявление идеологической войны. Травля набирала обороты.
Машина тотального забвения
Открыто арестовать музыкантов с мировым именем Лубянка просто не решилась, побоявшись грандиозного международного скандала. Партийные идеологи применили иную тактику: включилась страшная, бесшумная, удушающая машина тотального забвения.
С тысяча девятьсотсемьдесят первого года вокруг Вишневской начали возводить невидимую, глухую стеклянную стену. Её имя вычеркивали из готовых наборов книг о Большом театре, её выступления на телевидении монтировали так, чтобы лицо примы ни в коем случае не попадало в кадр. Однажды в коридоре министерства к ней подошел бледный музыкальный редактор, который робко прятал глаза.
— Галина Павловна, поступило устное распоряжение сверху, — прошептал он, оглядываясь по сторонам.
— Конкретнее, милейший, — сухо оборвала его певица, расправляя плечи.
— Все ваши готовые записи на радио приказано немедленно изъять из фондов и запретить к трансляции, — выдохнул чиновник и поспешил скрыться в кабинете.
На радио действительно началось циничное сокрытие плёнок с её уникальным сопрано - их убрали подальше на полки. Зарубежные гастроли оперной труппы Большого театра отменялись одна за другой, стоило дирекции включить фамилию Вишневской в гастрольные списки. Ростроповича и вовсе лишили возможности выступать в Москве, сослав его с концертами в самую глухую провинцию, по захудалым сельским клубам с расстроенными пианино. Партийная власть жестоко просчиталась в своих расчетах, надеясь сломить их дух этой изощренной нищетой.
Замаскированное изгнание
Вот и судите сами, каково было великой певице каждый день выходить на прославленную сцену, зная, что за кулисами за каждым её шагом неусыпно наблюдают серые пиджаки из Пятого управления КГБ.
В марте тысяча девятьсот семьдесят четвертого года Ростропович, не выдержав бесконечных издевательств и запретов, написал отчаянное личное письмо Леониду Брежневу с просьбой разрешить им выезд за границу.
Партийные чиновники вздохнули с облегчением и быстро оформили документы как обычную двухлетнюю «творческую командировку» по линии Министерства культуры. Это было замаскированное, циничное изгнание артистов, которых просто выставили за дверь собственной родины.
Двадцать шестого мая тысяча девятьсот семьдесят четвертого года Советский Союз покинул Мстислав Ростропович, увозя с собой лишь виолончель и горькое осознание того, что прежняя жизнь разрушена. Галине Павловне пришлось еще два месяца оставаться в Москве, утрясая дела с имуществом, и лишь двадцать шестого июля она вместе с дочерьми вылетела вслед за мужем.
Четыре года они обустраивали свой новый быт на чужбине, много работали в Париже, записывали пластинки и собирали полные залы восторженной публики по всему миру.
Страшный удар обрушился на них в марте тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Галина Павловна спокойно занималась домашними делами на кухне парижской квартиры, когда резко зазвонил телефон, и взволнованный французский друг закричал в трубку, сообщая шокирующую новость из Москвы.
Супруги тут же включили французский телевизор. Диктор вечерних новостей зачитывал текст указа Президиума Верховного Совета СССР о лишении артистов гражданства за действия, порочащие звание советского человека. Оперная звезда смотрит на экран и не верит своим глазам. Вишневская вспоминала этот страшный миг:
«Включаем телевизор, а там передают последние известия. На экране диктор читает указ... Нас вычеркнули из жизни собственной страны, украв наше прошлое и будущее».
Паспортная независимость
Правительства многих европейских стран тут же поспешили предложить великим музыкантам свои паспорта и покровительство, но оперная дива проявила свой знаменитый, непреклонный характер. Она наотрез отказалась принимать чужое подданство, посчитав это предательством своей внутренней сути.
Двенадцать долгих лет супруги прожили со справками апатридов (официальными документами лиц без гражданства), гордо предъявляя этот серый листок бумаги на всех границах мира.
Меня это удивило до глубины души, ведь они могли получить любые международные привилегии, но певица всегда твердила: «Мы русские артисты, и паспорт нам вернет только сама Россия».
Подумать только, чиновники в Москве всерьез полагали, что смогли отобрать у соловья родину, а соловей доказал им, что подлинное величие не нуждается в министерских штампах и канцелярских бумагах.
Финал этой долгой драмы наступил в январе тысяча девятьсот девяностого года, когда правительство под руководством Михаила Горбачева суетливо отменило указ брежневской эпохи.
Артисты с триумфом вернулись в Москву, их встречали толпы преданных поклонников, а чиновники в министерстве слащаво улыбались, протягивая им новенькие паспорта. Вишневская посмотрела на эти красные книжечки с легкой, уничтожающей усмешкой и демонстративно отодвинула их холеной рукой в сторону.
— Вы отобрали у нас гражданство без нашего согласия, теперь вернули, и мы это приняли к сведению, но штампы в ваших бумагах нам больше не нужны, — спокойно отчеканила она опешившим бюрократам.
Я полагаю, это был самый красивый и величественный жест в истории отечественной культуры.
Вот и подумайте теперь, чья правда оказалась сильнее. Советская империя, раздававшая клейма и ломавшая человеческие судьбы, вскоре с треском рассыпалась в прах, а имена чиновников, подписывавших указы, навсегда стёрлись из памяти поколений.
Голос же Вишневской вернулся домой без всяких паспортных режимов, доказав простую истину - подлинное искусство всегда сильнее любого тоталитарного государства.