Глава 17. В поисках 151 псалма
Эпиграф: «Апокрифы — это лжесвидетельства, не имеющие отношения к истинной вере. Но историкам иногда полезно знать, во что верили еретики». — Из лекции профессора М. Н. Сперанского в МГУ, 1927 г.
Библиотеку вывозили три дня.
Грузовики Академии наук, два крытых автомобиля , приехали на Варварку под вечер, когда темнело, чтобы не привлекать внимания. Книги упаковывали в ящики, перекладывали стружкой и увозили в неизвестном направлении — профессор Ключарёв сказал, что в «специальное хранилище», где будут разбирать и каталогизировать. Потом, может быть, передадут в Румянцевский музей. Или в Исторический. Или — если власть передумает — засекретят навечно.
Ямщиков не вмешивался. Его дело было кончено: профессор нашёлся, письма спасены, Коровин арестован. Сверчков накатал представление на премию, и даже Громов, майор ОГПУ, прислал благодарственную грамоту — на плотной бумаге с красной печатью, где значилось: «За образцовое выполнение служебного долга и проявленное мужество».
— Грамоту в рамку, — сказал Сверчков, протягивая бумагу Ямщикову. — А сапоги тебе, так и быть, выпишем из неприкосновенного запаса. Петьке — сгущёнки банку. И забудьте вы про эту библиотеку. Умыли руки.
— Не умыли, — тихо сказал Петя, когда они вышли из кабинета.
— Что?
— Я говорю — не умыли. Мы же не всё нашли. Помните, профессор говорил про Псалом 151? Про то, что там зашифрован ещё один тайник? Мы нашли книги, а куда делись иконы, которые возил Шалико? И где та самая «литература под землёй», о которой вор Лёня Бессовестный твердил?
Ямщиков замер. Петя был прав. В суматохе они упустили одну деталь — печать. Не та, медная, что профессор носил на шнурке, а другая — восковая, которую Петя нашёл в часовом тайнике. Он тогда сказал: «Там ещё и печать какая-то была, восковая, но я её не тронул». И что же с ней стало?
— Пётр, — спросил Андрей, — а где та восковая печать? Ты её принёс?
— Нет. Я испугался, что она рассыплется. Оставил в часах, на месте.
— Так, — Ямщиков схватил фуражку. — Немедленно к профессору домой. Пока часы не выбросили или не украли.
...
Квартира Ключарёвых была заперта — Анна Сергеевна, жена профессора, после всего пережитого уехала к родственникам в Калугу, «поправить нервы». Но Андрей знал потайное место с запасным ключом — под половицей в прихожей, о котором профессор сам рассказал на допросе.
Они вошли в кабинет. Бронзовые часы с амурчиком всё так же стояли в углу, покрытые пылью. Ямщиков подошёл, откинул циферблат, заглянул в тайник. Внутри, в маленьком углублении под механизмом, лежала восковая печать — красная, с оттиском, который изображал... крокодила. Того же самого, что на медной.
— Странно, — сказал Петя. — Зачем профессору две одинаковые печати?
— Затем, что одна — подлинная, а другая — подделка, — раздался голос с порога.
Они обернулись. В дверях стояла Зинаида Павловна, бледная, с красными от бессонницы глазами, но всё такая же прямая и величественная в своей шляпке с вуалью.
— Зинаида Павловна! — воскликнул Петя. — Как вы здесь?
— А я, голубчик, никогда отсюда и не уезжала. С тех пор, как мы спасали бумаги в музее, я живу у Ключарёвых. Анна Сергеевна разрешила. Здесь безопаснее, чем в моей каморке. — Она подошла к часам, взяла восковую печать и повертела в руках. — А это — подделка. Её сделал Шалико, чтобы ввести в заблуждение Коровина.
— Зачем? — спросил Ямщиков.
— Затем, что настоящая печать — не та, что у профессора на шее. И не эта, восковая. Настоящая печать — это сам Псалом 151. Тот самый апокриф, который профессор нашёл в архиве. Он думал, что это просто список книг. Но я, когда разбирала рукописи, обратила внимание на странность: в конце псалма, после текста, была приписка на греческом. И в той приписке — координаты. Не подземелья, а места на поверхности.
— Где? — выдохнул Петя.
— В Донском монастыре. Там, где нашли труп. Точнее, под монастырём. Старые захоронения, склепы. В одном из них, под плитой с изображением крокодила, — второй тайник. Там — не книги. Там — иконы. И письма. Те самые, которые мы считали утерянными.
Ямщиков почувствовал, как внутри всё холодеет.
— Вы хотите сказать, что всё это время — письма были в Донском, а не в Лефортове? А то, что мы нашли в сейфе?
— Только копии, — вздохнула Зинаида Павловна. — Оригиналы так и лежат под землёй. Коровин об этом не знал. Громов — тоже. Только профессор и я.
— И Шалико? — спросил Петя.
— Шалико догадывался. Но он не знал точного места. А теперь, когда все арестованы, надо спешить. Потому что если кто-то из них заговорит...
— Кто заговорит? Все уже молчат.
— Молчат, — согласилась княгиня. — Но не вечно. Завтра утром Громов поведёт обыск в Донском. Я слышала разговор по телефону. У нас есть сегодняшняя ночь.
Ямщиков посмотрел на Петю. Тот кивнул.
— Едем, — сказал Андрей. — Но сначала — сходим в отделение за инструментом. И за сгущёнкой. На всякий случай.
...
Донской монастырь в полночь выглядел как чёрная глыба на фоне звёздного неба. Сторож, старый монах (который, по бумагам, числился «завхозом музея»), спал в своей сторожке и не слышал, как трое людей прокрались через заднюю калитку.
Зинаида Павловна вела их уверенно — она бывала здесь много раз, знала каждый угол. Склеп, который ей был нужен, находился под алтарной частью бывшего храма — туда вела узкая лестница, заваленная хламом.
— Здесь, — сказала она, останавливаясь перед каменной плитой с выбитым крокодилом. — Отодвиньте.
Ямщиков и Петя налегли вдвоём. Плита поддалась не сразу, но с третьей попытки сдвинулась, открывая чёрный провал. Оттуда пахнуло сыростью, ладаном и чем-то сладковатым — то ли воском, то ли старым мёдом.
— Я полезу первым, — сказал Андрей, доставая фонарь.
— Нет, — перебила Зинаида Павловна. — Я. Вы не знаете, что там. А я знаю. Когда-то давно, ещё до революции, я играла в этом склепе. Мои предки здесь похоронены.
Она спустилась первая, ловко, как кошка. За ней — Петя. Ямщиков — последним, держа наготове наган.
Склеп оказался небольшим — метра три на три, с низким сводом. В центре стоял старый дубовый гроб, крышка которого была сдвинута. Внутри — не скелет, а кожаный мешок, перевязанный верёвкой.
— Письма, — прошептала княгиня, развязывая верёвку. — И иконы. Всё, что искали.
Она вынула из мешка несколько икон в серебряных окладах, потом — стопку пожелтевших листов.
— Вот. Оригиналы переписки. Здесь Грозный собственноручно написал о своей «вотчине» и о том, как «казнил изменников с радостью». Это страшно, Андрей Петрович. Это очень страшно.
— Но это история, — ответил Ямщиков. — И её нельзя прятать.
— Нельзя, — согласилась Зинаида Павловна. — Поэтому я передам эти письма не в ГПУ, а в Академию. Напрямую, минуя Громова. И пусть они делают с ними что хотят.
Петя, который до этого молча освещал им фонариком, вдруг замер.
— Слышите? — спросил он.
Сверху, с лестницы, доносились шаги. Тяжёлые, уверенные. И голоса — не один, двое.
— Громов? — прошептал Андрей.
— Он самый, — раздалось сверху. — Простите, Зинаида Павловна, но я вынужден вмешаться.
Майор спустился в склеп, освещая себе путь ручным фонарём. За ним — два бойца в чёрных френчах.
— Вы обошли меня, — сказал Громов без злобы, скорее с уважением. — Я ждал, что профессор приведёт вас сюда. И не ошибся. Но письма, уважаемая, пойдут по назначению. В архив ОГПУ.
— Для чего? — спросила Зинаида Павловна, поднимая стопку листов. — Чтобы вы их уничтожили?
— Чтобы мы их изучили. И решили — публиковать или нет. Это не ваше дело, и не Академии. Это дело государства.
— Государства, которое боится правды? — усмехнулся Ямщиков.
— Государства, которое защищает себя от хаоса, — поправил Громов. — Представьте, что будет, если эти письма попадут в газеты. Западные журналисты поднимут вой: «Кровавый царизм — предтеча красного террора». А нам это надо? Нам и так трудно.
— Правда всегда трудна, — сказал Петя, неожиданно для самого себя. — Но без неё нельзя строить социализм.
Громов посмотрел на комсомольца долгим взглядом.
— А ты, парень, — молодец, — сказал он. — Не каждый в твоём возрасте так думает. Но сейчас — отдайте письма.
Зинаида Павловна колебалась. Ямщиков стоял, сжимая наган, но понимал, что стрелять в майора — значит подписать себе приговор.
— Отдайте, — тихо сказал он. — Мы не победим их здесь. Но мы победим их потом. Когда письма опубликуют. Так или иначе.
Княгиня вздохнула и протянула стопку Громову.
— Вы ответите за это, — сказала она. — Перед историей.
— История, — ответил майор, пряча письма в портфель, — рассудит. А сейчас — прошу на выход. Склеп будет опечатан. Вы, агент Ямщиков, свободны. Но ваше дело — закрыто.
Они поднялись на поверхность. Ночь была холодной, луна скрылась за тучами.
— Прощайте, Андрей Петрович, — сказала Зинаида Павловна. — Спасибо, что попытались.
— Мы ещё попытаемся, — пообещал Ямщиков. — Когда-нибудь. В другой раз.
Они вышли за ворота монастыря, сели на подножку трамвая (ночного, последнего) и поехали в центр. Всю дорогу молчали.
Петя смотрел в окно на мокрые улицы и думал о том, что правда — она как та самая сгущёнка: сладкая, но липкая. И если её запустить в стену, стена не рухнет. Только перепачкается.
Конец семнадцатой главы.