Звонок раздался в половине десятого. Соня уже спала. Я сидела на кухне, вязала шарф, третий за этот год, и слушала, как за окном ветер треплет рябину.
На экране высветилось имя, которое я не стирала. Не потому что ждала. Просто руки не доходили.
— Ира, — голос звучал глухо, будто из-под подушки. — Это Анатолий. Можно я приеду?
Я молчала. На холодильнике, за магнитом из Анапы, желтел Сонин рисунок, еще из садика: три человечка держатся за руки, самый маленький в красном платье, а самый большой с усами, хотя у Анатолия усов никогда не было.
— Ира, ты слышишь?
— Приезжай, — и положила трубку.
Спицы лежали на столе. Я их не тронула. Пошла открывать форточку, потому что на кухне стало душно, хотя минуту назад было нормально. Внизу, у подъезда, стояла чужая машина с включенными фарами.
Анатолий стоял на пороге через сорок минут. Коренастый, раздавшийся, в куртке с карманами, будто собрался в поход. На запястье поблескивали часы, каких раньше у него не водилось, а щурился он все так же, и от этого казалось, что прицеливается.
— Можно войти?
— Садись. Говори. Но если начнешь юлить — дверь за тобой.
Он снял куртку. Я взяла её и повесила на крючок в прихожей, потому что сам бы кинул на стул, как раньше. Анатолий сел за стол, потер виски, и я заметила седину на висках, которой раньше не было.
— Я по Соне скучаю. Каждый день думаю о ней. Хочу видеть, как растет.
— Каждый день, — я села напротив и положила руки на стол. — А позвонил когда? Соня из садика в школу перешла. Читает сама. Задачки решает. Ты ни на одном утреннике не был.
— Я понимаю. Я виноват.
— Ты не виноват. Ты отсутствовал. Это разные вещи. Виноватый хотя бы мучается. А ты просто исчез, как монетка между подушками дивана — провалился и лежишь там тихо, пока кто-нибудь не перевернет.
Он опустил глаза и принялся крутить часы на запястье, туда-сюда, туда-сюда.
— Я хочу все исправить. Начать заново.
— Заново — это как? Будешь по субботам приезжать? На каток водить? Уроки проверять?
— Если разрешишь.
Я встала, налила воды из чайника. Не потому что хотела пить. Просто нужно было встать.
— Ладно. Говори дальше. Только конкретно.
Он открыл рот, и в эту секунду раздался звонок в дверь.
На пороге стояла женщина: коренастая, в широкой куртке, теребила край рукава. Каре аккуратное, а взгляд цепкий и деловой.
— Здравствуйте. Я Алена. Жена Анатолия.
Я посмотрела на него. Он отвел глаза.
— Ты привез жену?
— Она сама, — он поднял руки ладонями вверх. — Я не знал, что она приедет.
— Мы вместе решили, что пора поговорить, — Алена шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения. Куртку не сняла. — Можно на минуту?
— Ты уже зашла, — я отступила. — Проходи. Чаю не будет.
Алена прошла на кухню и окинула взглядом плиту, холодильник, Сонин рисунок под магнитом. Остановилась у стола, но садиться не стала.
— Ирина, мы с Анатолием подумали, что ребенку нужен отец. Мы готовы помогать. Финансово, морально. Мы хотим, чтобы Соня знала, что у нее есть отец.
— «Мы», — я прислонилась к дверному косяку. — «Мы решили», «мы подумали», «мы готовы». Тебя послушать — он без тебя даже чихнуть не может.
— Я просто поддерживаю мужа. Я его и одела нормально, и часы приличные подарила, чтоб перед людьми не стыдно было. А вы сразу в штыки.
— Поддерживаешь. А он тут сидел и жаловался, что сам решил приехать. Что скучает. Что каждый день думает. А оказывается — «мы решили, что пора».
Анатолий дернулся на стуле.
— Ира, это не так. Я правда хотел. Алена просто...
— Просто что? — я не повысила голос. Наоборот, понизила. — Просто одела тебя? Просто часы нормальные купила, чтоб передо мной не стыдно было? Просто в машине ждала у подъезда, а потом не выдержала и поднялась — проконтролировать?
Алена перестала теребить рукав и замерла.
— Откуда вы...
— Видно. У подъезда машина с фарами стоит, а ты через пятнадцать минут после него в дверь звонишь. Тут не надо гадать.
Алена открыла рот, но я не дала ей вставить.
— Ты мне говоришь «мы решили». А он, когда из этой квартиры уходил, теми же словами объяснялся: «мы с ней решили, что так будет лучше для всех». С тобой решил тогда. С тобой решает сейчас. Ничего не поменялось, только жена новая.
— Вы передергиваете, — Алена выпрямилась. — Я ему не чужая. Я ему жена.
— А я ему кто была? Декорация? Я тоже была жена. И тоже слышала «мы решили». Так что не обольщайся.
Анатолий уперся взглядом в стол.
Алена расстегнула куртку, потому что ей стало жарко. И тогда я увидела живот.
Живот. Округлый и заметный, уже не спрячешь.
Алена перехватила мой взгляд и прикрыла живот ладонью.
— Да, — выдохнула она. — Да. Я жду ребенка. Именно поэтому мы приехали. У Сони будет сводный брат или сестра. Им надо общаться. Соня должна знать.
Я промолчала. Смотрела на этот живот, на руку Алены, на часы Анатолия, которые он все крутил и крутил на запястье, как четки.
Вот теперь картинка сложилась. Вся затея с «скучаю» и «хочу исправить» затевалась не ради Сони, а ради Алены: чтобы будущий ребенок родился в семью с чистой историей, чтобы потом не пришлось объяснять, почему папа бросил первую дочь, чтобы на детской площадке можно было ответить «у нас еще старшая, Соня, мы дружим семьями».
Не дочь, а пункт в страховом полисе приличной жизни.
— Соня должна знать про братика, — повторила Алена, уже настойчивее. — Это в ее интересах.
И тут из коридора донесся шорох.
Соня стояла в дверях, босая, в пижаме с динозаврами, и терла глаз кулаком. Она не спала и все слышала.
— Мам, а кто это?
Я посмотрела на дочь, на ее кулак у глаза, на динозавров на пижаме, на ее босые ноги на холодном полу.
И развернулась к ним.
— Вы сейчас уйдете. Оба. Тихо. Без сцен. Без «давай обсудим».
— Ирина, давайте не будем...
— Соня никому ничего не должна. Ни тебе, — я посмотрела на Алену. — Ни тебе, — перевела взгляд на Анатолия. — Ты ей не звонил, не писал, открытку на день рождения ни разу не прислал. А теперь пришел, нацепил часы, которые жена купила, чтоб ты прилично выглядел, и хочешь объяснять моей дочери, кто ей тут братик.
— Ира, ты не понимаешь...
— Я все поняла. Вам не отец для Сони нужен. Вам нужна легенда. Чтобы когда ваш ребенок родится, у вас уже была красивая история: папа — ответственный, все дружат, старшая дочь приходит на праздники. А то, что эта старшая дочь рисовала папу с усами, которых у тебя никогда не было, потому что она не помнит твоего лица, — об этом вы вообще не подумали.
Соня смотрела на меня, не на них. Я подошла к ней, присела на корточки.
— Иди в кровать, маленькая. Мамины гости уходят.
Соня кивнула и ушла по коридору. Я выпрямилась.
— Куртка на крючке, — бросила Анатолию. — Дорогу помнишь.
Анатолий снял куртку с крючка, руки у него подрагивали. Алена застегнула свою обратно, медленно, снизу вверх, пуговицу за пуговицей.
На пороге Анатолий обернулся.
— Ира, я ведь правда скучал.
— Скучал. А пришел, когда новой жене понадобилось. Это не скучал. Это вспомнил.
Дверь закрылась, замок щелкнул, и стало тихо.
Через неделю Анатолий не перезвонил. Алена тоже. «Мы решили», но, видимо, решили без меня.
Соня один раз подошла ко мне на кухне: «Мам, а этот дядя, мой папа?» Я присела перед ней: «Да. Когда подрастешь, решишь сама, хочешь ли его видеть». Соня кивнула и пошла делать уроки.
Шарф я довязала к утру, длинный, толстый, теплый. Сложила и убрала в шкаф. Крючок в прихожей остался пустым.
А рисунок с холодильника сняла, не выкинула, убрала в ящик. Пускай лежит. Может, когда-нибудь Соня сама решит, нужен ей этот папа или нет.