Жили у нас в деревне Борис да Наталья. Почти двадцать лет под одной крышей. Бог деток им не дал, так они всю свою нерастраченную любовь в дом вложили, да друг в друга.
Борис наш - мастер от Бога. Кому крыльцо поставить, кому шкаф старый, еще дедовский, подлатать - всё к нему шли. И брал-то недорого, а то и вовсе за десяток домашних яиц да банку молока соглашался.
Наталья его, женщина спокойная, как речка в безветренный день, мужа берегла пуще глаза. Бывало, наработается он, спину-то прихватит, а она уж тут как тут. Молча мазью разотрет, пуховым платком укутает, чугунок с горячей картошкой на стол поставит. Понимали они друг друга без слов. Посмотришь на них - ну чисто две половинки одного яблока.
Да только, знаете, дорогие мои, порой спокойная жизнь человеку поперек горла встает. Мужикам ведь на шестом десятке часто кажется, что время их песком сквозь пальцы утекает.
Стал Борис смурной ходить. Сидит, бывало, на завалинке, курит одну за одной и в землю смотрит. «Семёновна, - жаловался он мне как-то, когда за мазью приходил, - дни-то как под копирку. Стружка, пила, огород. Денег кот наплакал, а впереди что? Старость да скрипучая кровать?»
Я ему тогда капли успокоительные накапала, по плечу похлопала. Думала, пройдет дурь-то. У всех бывает. А тут в наше Заречье повадилась ездить Татьяна из райцентра.
Купила она у нас пустующий сруб на краю деревни, видать под летний отдых. Женщина она была видная с яркой помадой и платками, что по ветру как знамена развевались. Наняла она Бориса этот дом в порядок приводить.
И вот тут-то всё и началось.
Татьяна та оказалась скорая на слова. Стоит, бывало, руки в боки, и звонко так на весь двор вещает: «Борька, да ты же гений! Ты свои золотые руки в навозе топишь! Тебе в райцентре свое дело открывать надо, мебель на заказ делать, деньги лопатой грести, а ты тут старухам табуретки за копейки стругаешь!»
И так она складно пела, так в глаза ему заглядывала, что мужик-то и поплыл. Поверил, что он не просто деревенский плотник, а птица высокого полета. Рядом с этой громкой женщиной он словно хмельной ходил.
В один из дней собрал Борис свой чемоданчик со старым инструментом, надел куртку выходную и сказал Наталье: «Прости, Наташа. Уезжаю я с Таней в райцентр. Жизнь менять буду, пока не поздно».
Ох, и денек выдался тогда... Наталья ко мне в медпункт пришла. Лица на ней нет, белая вся, как больничная простыня. Села на стул. Молчит. Только край старенькой кофты руками теребит.
- Вот, выпей, девонька, - говорю ей тихо, а сама корвалол в рюмочку капаю. Запах на всю комнату пошел горький, тревожный.
А она воду выпила, посмотрела на меня сухими, блестящими глазами и тихо так выдохнула:
- Пусто у меня внутри, Семёновна. Будто выжгли всё.
Развелись они быстро. Борис в райцентре обосновался. Татьяна ему там мастерскую большую сняла на старой автобазе. Заказы пошли. Сначала Борис радовался: материалы новые, станки блестящие, деньги в руках зашуршали. Купил себе часы блестящие, куртку кожаную.
Да только, понимаете, какое дело...
Стала Татьяна от него всё больше требовать. «Давай, Борис, быстрее делай! Зачем ты эти узоры вырезаешь, кому они нужны? Клей, крась и сдавай! Нам оборот нужен!»
Превратилась работа в каторгу. Гнал он эти безликие шкафы да тумбочки, как заведенный. Стал уставать так, что руки тряслись.
Приехал он к нам прошлой зимой - в сельсовете надо было какие-то бумажки подписать. Зашел ко мне в медпункт, за косяк дверной держится, дышит тяжело.
- Семёновна, - говорит глухо, - дай таблетку какую от головы, раскалывается так, что в глазах темнеет.
Я его на кушетку усадила, тонометр достала. Смотрю на него - батюшки! Лицо серое, землянистое, под глазами мешки темные, а плечи ссутулились, словно он мешок с цементом на себе тащит.
- Что, Боря, - спрашиваю, тонометр на руку ему надевая, - не греют чужие края?
Он только вздохнул тяжело.
- Забыл я, Семёновна, как река на рассвете пахнет. Забыл, как стружка сосновая под рубанком поет. Там у нас всё шум, пыль да клей вонючий. А Тане всё мало. Вчера кричала, что я тюфяк деревенский, масштаб у меня мелкий.
А потом случилось то, что всю жизнь его перевернуло.
Пошел Борис в воскресенье на рынок в райцентре. Настроение паршивое, накануне опять с Татьяной ругались до хрипоты из-за выручки. Идет он между рядами, где люди картошку да соленья продают.
И вдруг окликает его кто-то: «Боря? Мастер Борис, ты ли это?»
Оборачивается - стоит дед Савелий из соседней Ольховки. Опирается на палочку, улыбается беззубым ртом.
- А я тебя всё вспоминаю, сынок! - говорит дед, и прямо светится весь. - Помнишь, ты мне годков десять назад буфет на кухню ладил? Из простой липы, с цветочками на дверцах.
Борис кивнул, вспомнил. Он тогда с душой тот буфет делал, долго возился.
- Так вот, - продолжает дед Савелий, - бабка-то моя померла два года как. Я один остался. Вечером сяду на кухне, чай налью, поглажу дверцу твоего буфета, и словно теплом от него веет. В нем ведь, Боря, душа твоя живет. Добрая, настоящая. Спасибо тебе, сынок, за труд твой светлый.
Борис мне потом признавался: слова эти его словно обухом по голове ударили. Стоит он посреди шумного рынка, вокруг люди снуют, торгуются, а у него слезы по щекам катятся. Вспомнил он свои штампованные тумбочки из дешевых опилок, вспомнил крики Татьяны о прибыли.
И так ему тошно стало, так страшно. Понял он, что вместе с тихой деревенской жизнью, вместе с Натальей, он самого себя предал. Руки свои золотые на медяки разменял.
В тот же день собрал он свои старые инструменты в тот же самый чемоданчик. Татьяне ничего объяснять не стал, просто положил ключи от мастерской на стол. Оставил ей и деньги, и станки новые. Взял только то, с чем пришел.
Дождался рейсового ПАЗика на автостанции и поехал домой. В Заречье.
Приехал он под самую весну. Грязища на дорогах, снег тает, ручьи бегут. Люди по-разному его встретили. Кто шушукался за спиной, кто жалел в открытую.
А Наталья... Наталья встретила его у калитки. Лицо строгое, глаза холодные. Не пустила в дом.
- Нет, Боря, - сказала тихо, но твердо. - В дом не пущу. Слишком много ты из него вынес, когда уходил. А на улице не брошу - не чужие все-таки были. Иди в мастерскую свою старую. Печка-буржуйка там цела, дрова в сарае. Там и живи, коли идти больше некуда.
Он спорить не стал. Голову опустил, взял свой чемоданчик и пошел по весенней распутице через двор. Туда, к пристройке.
Борис больше не пытался важным человеком казаться. Затопил буржуйку, вымел старую паутину. Запахло оттуда свежим деревом и дымком. Стал он снова потихоньку людям помогать. Кому дом поправит, кому лавку починит. Вон, детворе нашей на выгоне такие качели поставил - глаз не оторвать! И денег ни с кого не берет. «Я, - говорит, - долги свои душевные раздаю».
И знаете, посветлело у него лицо. Ушла эта серая усталость. Снова глаза добрым прищуром обзавелись.
А Наталья... Женское сердце - оно ведь не камень, хоть и кажется порой гранитным от обиды.
Иду я давеча мимо их двора. Вечереет уже. Смотрю, Наталья у калитки стоит. Вроде как белье снимает, а сама всё в сторону мастерской поглядывает, где у Бориса свет горит и пила тихонько вжикает.
А вчера утром иду я с вызова от Петровых - бабе Любе давление сбивала. Дай, думаю, срежу путь через их проулок. Прохожу мимо двора Бориса, слышу - кашляет кто-то в мастерской. Глухо так, надрывно. Весна-то нынче обманчивая, ветреная - простыть пара пустяков.
Зашла я во двор тихонько, думаю - посмотрю, жив ли наш работничек, да поругаю, чтоб хоть спину берег от ветра. Подхожу, дверь в мастерскую приоткрыта.
Заглядываю, чтоб окликнуть его, а там... Борис сидит на чурбаке, глаза закрыл, а перед ним на верстаке, прямо поверх свежих стружек, миска эмалированная стоит. Накрыта чистым
полотенцем. А из-под полотенца парок идет - пирожками печеными пахнет, с капустой. Наташиными пирожками. Я этот запах из тысячи узнаю.
Борис эту миску руками своими мозолистыми обхватил, к лицу прижал и дышит, словно надышаться не может. И такая в этой картине робкая надежда была, что у меня самой в носу защипало. Не стала я его окликать со своими нравоучениями. Развернулась тихонечко и со двора ушла. Нечего чужое счастье, когда оно только-только проклевывается, чужими глазами спугивать.
Вот ведь как, милые мои... Человеку порой нужно весь свет обойти, горы золотые посулить, чтобы понять простую истину. Самое главное богатство - это когда тебе есть куда вернуться. Когда есть тот, кто молча поставит перед тобой горячую миску с пирожками, даже если ты очень сильно оступился.
Наталья его пока в дом не зовет. Рана-то глубокая, не зажила еще. Но лед, чую я, тронулся. Оттаивает потихоньку ее душа. Ведь любовь настоящая - она как та яблоня старая в их саду. Зимой кажется сухой да мертвой, а пригреет весеннее солнышко - глядишь, и снова почки проклюнулись.
А вы как считаете, дорогие мои? Смогли бы вы простить того, кто однажды ушел за лучшей долей, да вернулся с пустыми руками, но с покаянным сердцем?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.