У меня квартира в центре Калуги, дача за городом и еще двушка на Кирова. Нет, я не продавалась, хотя сестра думает иначе.
Когда Танюшка еще ходила в старшую группу детсада, муж мой Сережа ушел к продавщице из супермаркета и забрал с собой кота, телевизор и мою веру в порядочность мужчин. Развод затянулся, квартира мне от мамы осталась, двухкомнатная, с низкими потолками и с трубой, которая гудела по ночам. Я работала смотрительницей в краеведческом музее, зарплата моя была весьма скромной.
Комнату я сдала от безнадежности. Дала объявление в «Калужском вестнике»: «Сдается угол, тихо, без животных». Пришел Владимир Павлович. Инженер-конструктор, около шестидесяти, интеллигентный, тихий.
Посмотрел комнату, потрогал батарею, поинтересовался:
– А розетка тут евростандарт или советская?
Я показала. Он кивнул и переехал на следующий день с чемоданом, стопкой книг и настольной лампой на прищепке.
***
Мы подружились, потом сблизились. А вскоре он получил в наследство квартиру от старшего брата, а потом еще и дачу от тетушки. Да, бывает и так.
Чуть позже он предложил мне расписаться. Говорил прямо: он вдовец, детей бог не дал, квартира простаивает, а готовить он не умеет, помощницу нанимать не станет, потому что чужих в дом пускать – хуже зубной боли.
Я не стала ломаться. Расчет? Конечно, расчет. Он получал порядок. Я – опору, помощь с Таней и крышу, под которой не гудит труба.
Мы расписались без гостей. Владимир Павлович надел пиджак, я – мамино платье старого кроя, с пуговицами, обтянутыми тканью. Таня нарисовала нам открытку фломастерами, где был дом с большими окнами и три человечка, держащихся за руки.
Нелли, моя старшая сестра, узнала через неделю. Позвонила вечером и завизжала:
– Ты спятила?! За деда?! Тебе сколько, тридцать с хвостом, а ему? За полтос? Да ты что?! Люди что скажут? Содержанка, Лара, вот ты кто.
Я молчала. Нелли всегда знала лучше всех. Старшая, громкая, с загорелыми до черноты руками, вечно в огороде, вечно в делах, вечно с мнением на каждый чужой вдох. Жесткие короткие волосы, яркая кофта, и голос такой, что через две комнаты слышно. Муж ее Женька, тихий, молчаливый, сидел при ней, как пес при хозяйке.
Нелли приехала через месяц «посмотреть, во что я ввязалась». Сидела на кухне, разглядывала Владимира Павловича, как покупатель на рынке, с прищуром, с подозрением.
Потом, когда он вышел, выдала мне в лоб:
– Он же старик, Лара. Ты через пару лет ему горшки выносить будешь, а потом что? Что тебе останется?
Я заметила спокойно:
– Нелли, я его жена. По закону и по совести.
Она хохотнула:
– Совесть! Посмотрим, что от совести останется, когда он отчалит!
Вечером Таня поинтересовалась за ужином:
– Мам, а тетя Нелли говорит, ты вышла за дядю Вову ради квартиры. Это правда?
Я сжала челюсть так, что заныл зуб. Потом выдохнула:
– Дядя Вова – хороший человек. Мы помогаем друг другу.
Таня кивнула. Я убирала со стола и думала: «Может, Нелли и права. Может, это и есть расчет». Но мысль не задержалась, руки были заняты посудой, а Владимир Павлович уже звал из комнаты:
– Ларочка, ты не видела мои очки? Опять куда-то положил, не могу найти...
***
Потом пришла Кира Борисовна. Подруга ушедшей Тони, стройная, подтянутая женщина с пышными волосами и привычкой вздыхать через каждые три фразы. Даже летом она не снимала шарф крупной вязки, будто мерзла от одного воспоминания о зиме.
Она позвонила в дверь в воскресенье, принесла книгу – томик Паустовского – и вздохнула:
– Тоня просила передать Володе, если что случится. Вот, передаю.
И осталась на весь вечер.
Кира стала приходить по воскресеньям. Приносила гостинцы, рассказывала истории из прошлого. Говорила про молодого Владимира Павловича, про Тоню, про их жизнь. Однажды посмотрела на нас и проговорила негромко:
– Володя, я тебя счастливым вижу впервые за последние годы. Ты ожил.
Повернулась ко мне, вздохнула:
– Береги его. Таких мужчин больше не делают.
Я берегла. Готовила ему протертый суп, когда у него болел желудок. Гладила рубашки, ходила с ним в поликлинику, сидела в очередях. Он помогал Тане с математикой, терпеливо, обстоятельно, как объяснял бы проект молодому инженеру. Водил ее в парк. Чинил все, что у нас ломалось: замок, полку, розетку. Мне не нужно было просить, он замечал сам.
А потом Владимир Павлович заболел. Серьезно, не желудок, не простуда. Он стал путать дни, забывать, куда положил ключи, звать меня Тоней, но тут же поправляться, виновато щурясь.
Нелли стала приезжать чаще – помогать. Нередко она приезжала, когда меня не было дома.
***
Владимир Павлович ушел весной, когда за окном зацвела черемуха. Тихо, во сне. Я нашла его утром, он лежал так, будто просто заснул глубже обычного. Свитер висел на спинке стула, очки лежали на книге по сопромату, которую он постоянно перечитывал, хотя, казалось, знал наизусть.
На следующий день я стала разбирать его вещи. Рубашки лежали стопкой в шкафу. В ящике стола обнаружились записные книжки с аккуратным инженерным почерком. И в книге по сопромату между страницами лежал тетрадный листок в клетку, исписанный мелко.
Я развернула. Владимир Павлович записывал все: расходы, даты, визиты. Я прочитала и медленно опустилась на стул.
Среди записей – визиты Нелли, когда меня не было дома. «Нелли Ив. – помидорные семена, рассада, удобрения». Дальше: «Нелли Ив. – на крышу дачи, перекрытие». Еще: «Нелли Ив. – курсы Евгению Семеновичу, переквалификация».
Еще и еще – столбиком, ровным почерком, с датами. Моя сестра, которая годами называла меня содержанкой, приходила к моему мужу и брала у него деньги на свои нужды. Молча, тайно, при этом продолжала осуждать меня...
Я сложила листок, разгладила сгиб и положила в сумочку. На всякий случай.
***
Провожали мужа дома, Кира помогала накрывать на стол. Пришли соседи, бывший коллега Владимира Павловича, еще пара человек и Нелли с Женькой.
Говорили хорошее, соседка вспомнила, как он починил ей дверной замок, коллега рассказал про его проекты. Нелли молчала.
А потом она встала и проговорила, обращаясь ко всем сразу:
– Ну хватит уже, давайте честно. Она его не любила. Она ждала квартиру и дачу. Все это знают. Все ради метров. Давайте хоть сейчас, когда его нет, скажем правду.
Я посмотрела на Нелли. Челюсть свело. Я прошла в прихожую и достала из сумочки тот Володин тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо. Я не планировала доставать его вот так. Думала, потом, наедине спрошу. Но Нелли смотрела на меня с таким праведным презрением, с такой уверенностью в собственной чистоте, что я поняла: «потом» не будет.
Потом она расскажет это же соседям, подругам, еще кому-нибудь. Потом это станет ее версией, единственной.
Я развернула листок.
– Владимир Павлович все записывал, – отозвалась я. – Вот его записи.
И прочитала, не все, только строки с именем Нелли. Помидорные семена, крыша на даче, курсы Женьке, ровный столбик визитов моей сестры к моему мужу за деньгами…
Нелли побелела, Женька приоткрыл рот.
– Все, – прошипела сестра, чуть придя в себя, – ноги моей больше в этом доме не будет.
И Нелли решительно двинулась к двери. Женька постоял секунду, виновато посмотрел на меня и пошел за ней.
***
Прошел год. Я живу в его квартире, работаю, свою двушку и дачу сдаю. Нелли не звонит. Однажды пришел Женька, один, без нее. Молча положил на стол конверт. Я открыла – там были деньги.
– Возврат, – буркнул он, не поднимая глаз.
Я вернула ему конверт.
– Володя помогал добровольно. Забери.
Он забрал и ушел. Больше не появлялся.
Кира приходит по воскресеньям. Мы пьем чай и вспоминаем Володю. Она вздыхает по привычке, поправляет шарф, говорит:
– Тоня бы одобрила.
Я не знаю, одобрила бы Тоня или нет. Но Кира стала мне ближе, чем родная сестра.
Я скучаю по Володе, по замечательному человеку, на которого можно было опереться. Замуж я больше не выйду, это я решила твердо.
Но одно не дает мне покоя, стоило ли при всех доставать эту записку? Или надо было поговорить с сестрой наедине?