Когда мужчина после шестидесяти вдруг начинает покупать себе джинсы с дырками на коленях, это ещё не беда.
Ну купил и купил. Может, человек всю жизнь мечтал ходить с вентиляцией в районе суставов, а ему жена покойная не разрешала. Бывает.
Когда он меняет старый кнопочный телефон на новый смартфон и спрашивает у сына, как поставить себе «это ваше приложение, где все музыку ртом открывают», — тоже не беда.
Прогресс. Движение. Молодость души.
Но когда отец моего мужа однажды пришёл к нам в гости с девушкой двадцати восьми лет и сказал:
— Знакомьтесь. Это Лера. Мы теперь вместе.
Вот тут я поняла: джинсы были только первым симптомом.
Свёкра моего звали Николай Павлович. Человек он был, в общем-то, неплохой. Ворчливый, упрямый, с привычкой считать, что все вокруг живут неправильно, но неплохой. После смерти жены он сильно сдал. Мы с Андреем, моим мужем, звали его к себе, просили приезжать чаще, но он только отмахивался:
— Не надо мне ваших супов и жалости. Я ещё сам кого хочешь переживу.
И переживал. То на дачу ездил, то машину мыл три раза в неделю, то в поликлинике ругался за талончики. Жил он в хорошей двухкомнатной квартире почти в центре, ездил на свеженькой машине, которую купил за год до смерти жены, и в целом выглядел как человек, который остался один, но ещё держит оборону.
А потом появилась Лера.
Она вошла в нашу квартиру так, будто уже заранее знала, где у нас кухня, где ванная и в каком шкафу лежит чай. Маленькая, ухоженная, с ресницами как два веера, в коротком светлом пальто и с улыбкой, которую можно было вешать на рекламный баннер: «Купите счастье в рассрочку».
— Здравствуйте, — пропела она. — Вы, наверное, Марина? Николай столько о вас рассказывал.
Я тогда чуть не подавилась воздухом. Николай. Не Николай Павлович, не папа Андрея, не «ваш отец». Просто Николай.
А свёкор стоял рядом и светился. Вот прямо светился, как ночник в детской.
— Лерочка, проходи, не стесняйся. Это Андрей. А это Марина. Она у нас строгая.
— Я вижу, — мягко сказала Лера и посмотрела на меня так, будто уже измерила ширину моей души рулеткой и осталась недовольна метражом.
Андрей потом весь вечер делал вид, что ничего особенного не происходит. Наливал чай, спрашивал про работу, улыбался натянуто, как человек, которому на день рождения подарили барабанную установку, а он живёт в однушке.
— Лера занимается красотой, — гордо сообщил Николай Павлович.
— В смысле? — спросила я.
— Ну… брови, ногти, всякое такое, — ответил свёкор. — У неё золотые руки.
Лера скромно опустила глаза.
— Я сейчас больше развиваюсь в личном бренде. Хочу своё пространство. Студию. Чтобы женщины приходили не просто на процедуру, а за состоянием.
Я посмотрела на её ногти длиной с пульт от телевизора и подумала, что состояние у неё уже есть. Состояние охотника перед выстрелом.
За столом она почти ничего не ела. Ковыряла салат, смеялась над шутками свёкра и каждые пять минут трогала его за руку.
— Коленька, не пей много чая, у тебя потом давление.
Коленька.
Я увидела, как Андрей дёрнулся. Но промолчал.
Когда они ушли, мы долго стояли на кухне.
— Ну? — спросила я.
— Что «ну»?
— Ты сам-то понял, что это было?
Андрей тяжело выдохнул.
— Марин, не начинай.
— А я ещё и не начинала. Я только разминку делаю.
— Отец взрослый человек. Ему одиноко. Пусть поживёт.
— С кем? С девочкой, которая младше тебя на четыре года?
— Ей двадцать восемь.
— Да хоть сорок восемь. Она смотрит на него не как на мужчину, а как на объект недвижимости.
Андрей поморщился:
— Ты перегибаешь.
Я не перегибала. Я просто слишком хорошо знала этот взгляд. Так смотрят люди, которые пришли в магазин без денег, но уже выбрали самую дорогую вещь и ищут, где у продавца слабое место.
Через месяц Лера практически переехала к Николаю Павловичу.
Сначала она «оставила пару вещей». Потом «ей ближе отсюда до салона». Потом у неё «с хозяйкой съёмной квартиры возник конфликт». Потом Николай Павлович сам сказал:
— А что ей мотаться? Места у меня много.
Места у него действительно было много. Две комнаты, большая кухня, балкон, кладовка, где покойная свекровь хранила банки и старые скатерти. И вот всё это пространство начало меняться.
Сначала исчезли фотографии жены.
Не сразу. Не грубо. Лера действовала аккуратно, как стоматолог, который сначала постукивает инструментом, а потом уже сверлит.
Фотографию Анны Сергеевны со стенки в гостиной она перенесла на полку.
— Здесь свет лучше падает, — объяснила она.
Потом на полке появился высокий букет сухих веток в вазе. Фотография переехала на комод.
Потом на комоде поселились свечи, какие-то камни, коробочки, косметика. Фотография ушла в спальню.
А потом я случайно увидела её в шкафу, между старыми документами и набором полотенец.
— Николай Павлович, — сказала я, когда мы приехали к нему на день рождения, — а почему фото Анны Сергеевны в шкафу?
Он смутился. Прямо как мальчишка.
— Да Лера говорит, что мне надо отпускать прошлое.
Лера в этот момент нарезала торт. Ровно, красиво, уверенно.
— Марина, вы не подумайте ничего плохого, — сказала она. — Я очень уважаю память вашей свекрови. Просто когда человек цепляется за старое, он не даёт войти новому.
— А новое у нас входит только после выселения старого? — спросила я.
Андрей под столом толкнул меня ногой.
Лера улыбнулась.
— Вы меня не любите, да?
— Я вас не знаю.
— Но уже осуждаете.
— Я наблюдаю.
Николай Павлович покраснел.
— Марина, прекрати. Лера мне добра желает.
Вот это было самое страшное. Не то, что Лера врала. А то, что он ей верил.
С этого дня я стала для свёкра «той, которая против его счастья».
Он стал приезжать к нам реже. Если раньше мог заскочить на чай или позвонить Андрею спросить про машину, то теперь все разговоры проходили через Леру.
— Николай спит.
— Николай занят.
— Николай устал.
— Мы с Николаем решили отдохнуть вдвоём.
Мы.
Это «мы» росло, как плесень в углу. Сначала незаметно, потом уже занимало всё пространство.
Через три месяца Лера начала интересоваться документами.
— А квартира у вас приватизированная? — спросила она однажды за ужином.
Я подняла глаза.
— А вам зачем?
— Ой, да просто. У меня подруга сейчас судится с родственниками, такой ужас. Надо же заранее всё понимать.
Николай Павлович важно сказал:
— У меня всё в порядке. Квартира моя. Машина моя. Дача, правда, давно продана.
— А завещание есть? — легко спросила Лера.
Андрей поперхнулся.
— Лера, вам не кажется, что это странный вопрос?
Она округлила глаза.
— Почему? Мы же семья. Я переживаю за Колю.
— Вы с ним знакомы три месяца.
— А иногда за три месяца люди становятся ближе, чем родственники за всю жизнь.
Фраза была красивая. Почти как из дешёвого сериала, где героиня в третьей серии уже носит чужие серьги, а в пятой — чужую фамилию.
После ужина я поймала Николая Павловича в коридоре.
— Пап, можно я скажу прямо?
Он сразу напрягся.
— Если гадость, не надо.
— Она не любовь ищет, а прописку.
Он посмотрел на меня так, будто я ударила его по лицу.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Пока нет. Но если вы начнёте переписывать на неё имущество, возможно, сойду.
— Марина, ты думаешь, я старый дурак?
Я хотела сказать: «Да». Но не сказала.
— Я думаю, что вы одинокий человек, которому очень хочется, чтобы его любили.
Он отвернулся.
— Тебе не понять.
— Почему же? Понять как раз можно. Нельзя только закрывать глаза.
— Она меня любит.
— Тогда пусть любит без квартиры.
Вот тут он взорвался.
— Всё! Хватит! Ты всегда была языкатая, но я терпел. Не смей лезть в мою жизнь. У меня сын есть, не ты мне дочь.
Андрей потом на меня злился.
— Ну зачем ты так?
— А как надо было? Поздравить и подарить нотариуса?
— Ты давишь. Он теперь вообще от нас отдалится.
— Он уже отдалился. Просто пока ещё по собственным ногам.
И правда, дальше стало хуже.
Николай Павлович начал молодиться так отчаянно, что было больно смотреть. Купил кожаную куртку, стал красить волосы, записался в спортзал, где продержался две недели и сорвал спину. Лера выкладывала фотографии: они в кафе, они в машине, они на набережной, она с букетом на фоне его кухни.
Под каждым фото писала: «Счастье любит тишину».
Счастье у неё почему-то всё время любило хорошее освещение, фильтры и подписи.
Андрей пытался говорить с отцом. Спокойно, по-мужски.
— Пап, я не против твоей личной жизни. Но ты документы не трогай. Машину никому не отдавай. Квартиру не переписывай. Просто живи.
— Вот и живу, — отрезал Николай Павлович.
— Лера спрашивает про завещание.
— Она заботится.
— О чём?
— Чтобы после моей смерти вы её на улицу не выкинули.
— Пап, ей двадцать восемь. Она сама кого хочешь выкинет.
Отец тогда сказал страшную фразу:
— А вы, значит, ждёте моей смерти?
После этого Андрей замолчал. Потому что против такого аргумента не спорят. Это не аргумент даже, а ведро кипятка: плеснули — и человек уже не доказывает, он от ожога отходит.
Через полгода Николай Павлович сделал Лере доверенность на машину.
Не генеральную, как он уверял, а «просто чтобы она могла ездить, если мне плохо». Мы узнали случайно, когда Андрей попросил у отца машину на пару дней, чтобы отвезти нашу дочь на соревнования в соседний город.
— Машины нет, — сказал свёкор.
— Как нет?
— Лера уехала по делам.
— На твоей машине?
— А что такого? Она аккуратно водит.
Аккуратно Лера водила только чужую жизнь в сторону обрыва.
Потом она уговорила его взять кредит на ремонт.
— Коля, ну у тебя квартира как музей усталости, — говорила она при нас, ходя по комнатам. — Надо обновляться. Мы же не в склепе живём.
Я видела, как он морщится, когда она говорит «склеп». Это была квартира, где он прожил с женой тридцать пять лет. Где Андрей вырос. Где каждая царапина на дверном косяке имела историю. Но Лера называла это склепом — и он соглашался.
Ремонт начался с кухни, потом перешёл в гостиную, потом Лера решила, что нужна гардеробная. Старые вещи Анны Сергеевны ушли в мешки.
— Я отдам нуждающимся, — сказала Лера.
Я не выдержала.
— Кому? Своей совести?
Она улыбнулась:
— Марина, вы очень агрессивная.
— А вы очень хозяйственная. Особенно в чужом доме.
Николай Павлович снова встал на её сторону.
— Не смей с ней так разговаривать.
— А как с ней разговаривать? Как с будущей владелицей?
Он хлопнул дверью так, что в прихожей посыпалась штукатурка.
После этого мы почти перестали общаться.
Иногда он звонил Андрею сам. Разговоры были короткие.
— Как вы?
— Нормально.
— Здоровье?
— Нормально.
— Деньги есть?
— Есть.
Но голос у него был уже не тот. Раньше в нём была жёсткость, характер, привычка командовать. Теперь там появилось что-то виноватое. Как будто он сам понимал, что идёт не туда, но назад поворачивать стыдно.
А стыд — он вообще страшнее глупости. Глупый человек может остановиться, если ему показать яму. А стыдящийся человек будет идти дальше, лишь бы не признать, что яму видел давно.
Однажды вечером мне позвонила соседка Николая Павловича, тётя Галя. Женщина из тех, кто знает всё: кто когда вынес мусор, кто с кем поругался, у кого кот чихнул и почему это к дождю.
— Марина? Это Галина Ивановна, соседка вашего свёкра.
— Да, здравствуйте.
— Вы бы приехали.
У меня похолодело внутри.
— Что случилось?
— Да не знаю. У них там шум был. Девица эта плакала, потом мужчина какой-то приходил, бумаги носили. А Николай Павлович сидел на лавочке. Один. Без куртки.
Мы с Андреем сорвались сразу.
Когда приехали, дверь открыл свёкор. Бледный, помятый, в домашнем свитере, который был ему велик. В квартире пахло краской, духами Леры и чем-то чужим.
— Всё нормально, — сказал он, даже не спросив, почему мы приехали.
— Пап, что происходит? — Андрей прошёл внутрь.
Леры не было. В прихожей исчезли её сапоги, с крючка — яркое пальто, из ванной — косметика. В гостиной на полу стояли пустые коробки.
— Где она? — спросила я.
Николай Павлович сел на стул.
— Уехала.
— Куда?
— Не знаю.
Андрей сжал кулаки.
— Пап, говори нормально.
Свёкор молчал. Потом достал телефон и показал сообщение.
«Коля, не ищи меня. Ты сам всё подписал. Я устала от давления твоей семьи. Машину я забрала в счёт того, что вложила в нашу жизнь. Квартира теперь оформлена как договаривались. Не унижайся».
Я прочитала и почувствовала, как у меня внутри поднимается даже не злость. Холод. Такой ровный, ясный холод, когда уже не хочется кричать. Хочется действовать.
— Что значит «квартира оформлена»? — спросил Андрей.
Николай Павлович закрыл лицо руками.
— Я думал… это формальность.
— Какая формальность?
— Она сказала, так будет проще. Что у неё бизнес, ей нужен залог, потом всё вернём. Что мы семья. Что если я ей не доверяю, значит, не люблю.
Андрей сел напротив отца.
— Ты подарил ей квартиру?
Тишина стала такой плотной, что в ней можно было застрять.
— Не подарил… — прошептал свёкор. — Там договор какой-то. Я не понял. Нотариус объяснял, но быстро. Лера сказала, всё нормально.
— Папа!
В этом крике было всё: страх, злость, беспомощность, обида сына, который год пытался остановить отца, но не смог.
Николай Павлович вдруг стал маленьким. Не физически даже. Просто из него будто вынули тот стержень, на котором держался весь его характер. Сидел старик в собственной квартире, которая уже, возможно, была не его, и смотрел в пол.
— Машину она тоже продала, — сказал он. — Вчера. Я думал, временно. Она сказала, деньги нужны на студию. Обещала вернуть.
— Студию? — я усмехнулась. — Конечно. Пространство для женщин. Состояние, всё как обещала.
Андрей резко посмотрел на меня:
— Марина.
Я замолчала. Потому что поняла: сейчас не время добивать. Его уже добили.
Мы нашли документы в ящике комода. Вернее, то, что от них осталось. Копии, какие-то расписки, договор займа, договор купли-продажи с суммой в разы ниже рыночной, доверенности. Всё было сделано так, что у меня закружилась голова.
Лера оказалась не просто девочкой с ресницами. За ней стоял кто-то умнее. Может, тот мужчина, которого видела тётя Галя. Может, «юрист», который приходил с бумагами. Может, вся эта история была не первой.
Николай Павлович повторял одно и то же:
— Я не думал… Я правда не думал…
А мне хотелось спросить: «А чем вы занимались весь год?»
Но я не спросила.
Потому что иногда человек уже сам себе сказал всё хуже, чем скажешь ты.
Мы забрали его к себе той же ночью.
Он шёл по подъезду с одним пакетом. В пакете лежали документы, старый свитер, лекарства и фотография Анны Сергеевны, которую он достал из шкафа перед уходом. Я увидела, как он прижал рамку к груди, пока Андрей закрывал дверь.
На улице было холодно. Машины у подъезда не было. Той самой, которую он мыл три раза в неделю, натирал тряпочкой, ругался на голубей за следы на капоте. Лера увезла её вместе с его последней иллюзией, что молодость можно купить цветами, ужинами и правом подписи.
Дома я постелила ему в маленькой комнате. Нашей дочери пришлось временно переехать на диван в гостиной. Она не возмущалась. Только спросила шёпотом:
— Дедушку обманули?
Я посмотрела на Николая Павловича, который сидел на краю кровати и не снимал ботинки.
— Да, — сказала я. — Но больше всего он сам себе поверил не тому человеку.
Первые дни он почти не говорил.
Сидел за столом, пил чай без сахара, хотя раньше клал три ложки, и смотрел в окно. Андрей бегал по юристам, собирал бумаги, писал заявления. Мы выяснили, что квартира действительно ушла. Сделка была оформлена. Деньги по документам якобы переданы. В реальности никаких денег Николай Павлович не видел.
— Будем судиться, — сказал адвокат. — Но сразу скажу: быстро не будет. И просто тоже.
Николай Павлович слушал и кивал. Словно речь шла не о его жизни, а о чужой даче, которую затопило весной.
Однажды ночью я вышла на кухню и увидела его у стола. Перед ним лежала фотография Анны Сергеевны.
— Не спится? — спросила я.
Он вздрогнул.
— Нет.
Я налила воды и уже хотела уйти, но он вдруг сказал:
— Ты была права.
Вот так просто. Без предисловий. Без гордости. Без своего обычного «ну, в чём-то, может, есть доля». Просто: ты была права.
Я села напротив.
— Это сейчас не главное.
— Главное, — тихо сказал он. — Если бы я тогда тебя послушал…
— Вы бы всё равно не послушали.
Он поднял на меня глаза.
Я пожала плечами:
— Простите. Но правда. Вы тогда хотели не совета. Вы хотели, чтобы мы подтвердили: да, вы ещё молодой, нужный, любимый. А я сказала другое.
Он долго молчал.
— Я после смерти Ани как будто пустой стал. Дома тихо. Чайник кипит — и тишина. Телевизор включишь — чужие люди орут. В магазин сходишь — продавщица «дедушка» говорит. А Лера… она смотрела на меня так, будто я не дедушка. Будто я мужчина.
Его голос сорвался.
— Я понимал, что глупо. Понимал. Но она называла меня Колей. Ты представляешь? Меня уже лет двадцать никто Колей не называл. Только Николай Павлович, папа, дед. А тут — Коля.
И вот тут мне стало его жалко по-настоящему.
Не за квартиру. Не за машину. Не за то, что его обвели вокруг пальца.
А за это «Коля».
За то, что взрослый, упрямый, не самый мягкий мужчина оказался беззащитен перед одним ласковым именем. Перед чужой рукой на рукаве. Перед иллюзией, что жизнь ещё может начаться заново, если рядом молодая женщина смеётся над твоими шутками.
— Знаете, — сказала я, — одиночество очень дорогая вещь. За него люди иногда платят всем.
Он кивнул.
— Я Аню предал.
— Нет, — сказала я. — Вы себя предали. А Анна Сергеевна, думаю, сейчас бы вас не ругала. Она бы сказала: «Дурак ты, Коля». И суп налила.
Он вдруг усмехнулся. Первый раз за много дней.
— Так бы и сказала.
Суд длился долго. Леру нашли не сразу. Оказалось, она уехала в другой город, машина уже была перепродана, деньги исчезли. Квартира прошла через цепочку сделок так быстро, будто её не продавали, а передавали горячую картошку.
Юрист говорил осторожно. Андрей злился. Николай Павлович старел на глазах.
Но постепенно он начал возвращаться.
Сначала стал сам ходить за хлебом. Потом починил у нас кран, который Андрей обещал сделать с прошлого Нового года. Потом начал забирать внучку из школы.
Однажды я пришла домой и услышала, как он на кухне учит её чистить картошку.
— Не дави ножом, ты же не врага допрашиваешь. Аккуратно. Вот так.
— Деда, а ты теперь всегда с нами жить будешь?
Он замолчал.
Я остановилась в коридоре.
— Не знаю, — сказал он. — Как пустят.
— Мама пустит, — уверенно сказала дочь. — Она строгая, но не злая.
Я закрыла глаза и улыбнулась.
Через несколько месяцев нам удалось добиться ареста спорного имущества и начать оспаривание сделки. Не потому, что в жизни всегда побеждает справедливость. Нет. В жизни она часто идёт пешком, хромает и теряет документы по дороге. Просто Лера и её помощники слишком торопились. Где-то оставили след. Где-то расписались не так. Где-то всплыл свидетель, который подтвердил, что денег Николай Павлович не получал.
Процесс ещё шёл, когда он однажды сказал:
— Марина, я хочу съездить к квартире.
— Зачем?
— Посмотреть.
Мы поехали втроём: он, Андрей и я. У подъезда всё было как прежде. Та же лавочка, тот же облезлый козырёк, те же голуби, которые жили там увереннее всех собственников.
Тётя Галя увидела нас из окна и тут же выбежала.
— Николай Павлович! Живой! А я уж думала, вы совсем пропали.
— Живой, Галина Ивановна, — сказал он. — Просто временно без территории.
Она перекрестилась.
— Ох, эта фифа… Я сразу говорила, глаз у неё нехороший.
Конечно, говорила. После того как всё случилось, все всегда сразу говорили.
Николай Павлович поднялся на свой этаж. Постоял у двери. Замок уже был другой. На звонке не было его фамилии.
Он провёл рукой по косяку, где когда-то Андрей в детстве нацарапал маленькую букву «А». След ещё остался. Новый ремонт не добрался до старого дерева.
— Знаешь, — сказал он сыну, — я думал, если квартиру потеряю, всё кончится.
Андрей молчал.
— А оказалось, не всё. Хуже всего было понять, что я вас потерял раньше. Просто из-за квартиры стало видно.
Я отвернулась к окну, чтобы не мешать им быть мужчинами. У мужчин слёзы — это вообще отдельная история. Они их прячут так, будто это контрабанда.
Андрей обнял отца. Неловко, крепко, по-сыновьи.
— Мы здесь, пап.
Николай Павлович кивнул.
— Я знаю.
Когда мы спускались, он вдруг сказал:
— Марина.
— Да?
— Спасибо, что не сказала тогда: «Я же предупреждала».
Я усмехнулась.
— Очень хотелось.
— Знаю.
— До сих пор хочется.
Он посмотрел на меня и впервые за долгое время улыбнулся своей старой улыбкой — вредной, живой.
— Ну скажи. Заслужил.
Я покачала головой.
— Нет. Это слишком дешёвое удовольствие. А мы с вами теперь знаем цену дешёвым удовольствиям.
Он засмеялся. Тихо, хрипло, но по-настоящему.
Домой мы возвращались на такси. Машины у него больше не было. Квартиры пока тоже. Гордость, та самая каменная, с которой он год отбивался от нас, была разбита в пыль.
Но, странное дело, без этой гордости он стал ближе.
Не великий Николай Павлович, который всё знает лучше всех. Не отец, которому нельзя возразить. Не мужчина, доказывающий миру, что он ещё ого-го.
Просто Коля.
Стареющий, ошибшийся, обманутый, упрямый, живой.
И, может быть, именно с этого у него началась не новая молодость, за которую он так дорого заплатил, а нормальная старость. Без ресниц веером, без «пространства для женщин», без чужих рук в его документах.
С семьёй, которая ворчит, злится, спорит, но не уезжает на его машине в неизвестном направлении.
А Лера?
Леру потом нашли. Не сразу. Не красиво. Без киношных сцен, где все стоят в суде, а злодейка рыдает и признаёт вину. Она не рыдала. Такие обычно не рыдают. Они поправляют волосы и говорят:
— Я никого не заставляла. Он сам всё подписал.
И в этом была самая мерзкая правда.
Он действительно сам.
Сам пустил. Сам поверил. Сам отдал ключи. Сам поставил подпись там, где надо было поставить точку.
Только одно Лера не учла.
Квартира, машина, деньги — всё это можно забрать.
А человека, если он сам ещё не окончательно от себя отказался, иногда можно вернуть.
Николай Павлович вернулся долго, тяжело, через стыд, через суды, через ночные разговоры на кухне и через внучкино:
— Деда, ты сегодня меня заберёшь?
И однажды, уже весной, когда мы сидели на кухне и ели обычную гречку с котлетами, он вдруг сказал:
— А знаете, я ведь ей собирался предложение делать.
Андрей застыл с вилкой.
— Что?
— Кольцо даже смотрел. В торговом центре. С камушком. Дорогое, зараза.
Я не удержалась:
— Надеюсь, хоть кольцо она не увезла?
Он посмотрел на меня строго, потом фыркнул.
— Нет. Кольцо не успела. Я сам не купил. Жаба задавила.
— Вот видите, — сказала я. — Где любовь не спасла, там жаба справилась.
И мы все засмеялись.
Да, смех был не лёгкий. В нём ещё хрустели обломки прошлого года. Но всё-таки это был смех. Наш. Домашний.
А фотография Анны Сергеевны теперь стояла у нас на полке в гостиной. Не в шкафу. Не за свечами. Не между чужими коробочками.
На видном месте.
Иногда Николай Павлович проходил мимо, задерживался и тихо говорил:
— Ну что, Ань… дурак я?
И мне почему-то казалось, что если бы она могла ответить, то сказала бы:
— Дурак, Коля. Но живой. А с живыми ещё можно что-то сделать.