Самое поразительное в синдроме Ретта — это его клиническая динамика. Первые шесть-восемнадцать месяцев жизни ребёнок развивается совершенно нормально: гулит, начинает ходить, появляются первые слова, приобретается умение брать предметы и играть с ними. Родители фотографируют, бабушки умиляются. А потом, в какой-то момент, всё начинает откатываться назад: пропадают слова, теряется целенаправленное использование рук, появляется характерное стереотипное «отжимание» кистей перед лицом, замедляется рост головы. Это и есть та самая «обратная сторона развития», которая описана в каждой статье про синдром Ретта.
Синдром был описан в 1966 году австрийским педиатром Андреасом Реттом, но его молекулярная природа — мутации в гене MECP2 на X-хромосоме (Xq28) — была установлена только в 1999 году группой Худы Зогби. MECP2 кодирует белок, связывающий метилированные участки ДНК и регулирующий транскрипцию тысяч генов в нейронах. Без функционального MeCP2 нейронные сети созревают и связи между ними поддерживаются неправильно, и это даёт характерный комплекс нарушений.
Заболевание имеет частоту около 1 на 10 000–15 000 девочек. Подавляющее большинство случаев — de novo мутации, у мальчиков классический синдром Ретта обычно не реализуется: для них это летальный вариант, не совместимый с жизнью, и они либо погибают внутриутробно, либо в раннем возрасте. Поэтому Ретт почти исключительно «женский» диагноз.
Классическая клиническая картина включает четыре стадии. Первая — стагнация развития (6–18 месяцев) с лёгкой задержкой моторики. Вторая — регресс (1–4 года) с потерей речи и навыков, появлением стереотипий, иногда судорог. Третья — стабилизация, когда ухудшение замедляется, и может появиться частичный возврат коммуникативных навыков (особенно через зрительный контакт). Четвёртая — поздняя моторная декомпенсация: сколиоз, дистония, нарушения дыхания и сердечного ритма.
Современные диагностические критерии — это сочетание клинической картины и молекулярного подтверждения мутации в MECP2. Чувствительность секвенирования MECP2 при типичной форме — около 95%; в части случаев нужно дополнительно искать крупные делеции методом MLPA. Существуют атипичные формы синдрома Ретта, при которых мутации находят не в MECP2, а в генах FOXG1 (вариант Рамо) или CDKL5 (вариант Ханефельд) — эти варианты выглядят клинически по-другому и требуют отдельного диагностического алгоритма.
Раньше синдром Ретта считался неизлечимым по определению. В последние годы ситуация начала меняться: в 2023 году в США был одобрен первый специфический препарат — trofinetide, аналог IGF-1, который улучшает часть симптомов и качества жизни. Разрабатываются генотерапевтические подходы (введение функционального MECP2 в клетки головного мозга), и часть из них уже находится в фазе клинических испытаний. Это пока не лечение, но впервые за много десятилетий — направление, в котором есть движение.
Для семьи диагноз синдрома Ретта — это не приговор и не повод отчаиваться. Это возможность подключить мультидисциплинарную поддержку: невролог, физиотерапевт, эпилептолог, гастроэнтеролог, ортопед — каждый со своей зоной. И это возможность точно знать риски при следующей беременности: при de novo мутации у ребёнка риск рецидива у следующих детей низкий (порядка 1%), что важно для семейного планирования.
В Геномед есть тесты на MECP2 (полное секвенирование плюс анализ крупных делеций), а также расширенные неврологические панели для дифференциальной диагностики синдромов с регрессом развития.
Каталог исследований — https://price.genomed.ru/