Лена считала на калькуляторе телефона третий раз подряд. Не сходилось. До зарплаты восемь дней, на карте четыре двести, и ещё за свет надо платить, иначе пени накапают.
— Свет — тысяча восемьсот, — пробормотала она. — Хлеб, молоко, картошка. Кость на суп возьму, не вырезку же.
Муж Серёжа сидел напротив, помешивал ложкой чай. Сахар уже второй месяц брали по жёлтому ценнику, и от него на стенках кружки оставался белёсый налёт.
— Лен, я в субботу подхалтурю. Васька зовёт гараж разбирать, обещал пятёрку.
— Пятёрка — это хорошо. Кроссовки Тимке надо, у него большой палец уже наружу лезет.
— В «Спортмастере» смотрел?
— Смотрела. От трёх с половиной начинаются. Я в «Фамилии» гляну, там бывает.
Серёжа кивнул и отхлебнул. Он работал на стройке прорабом, она — администратором в стоматологии на Авиамоторной. Двое взрослых, один подросток, двушка в Реутове, ипотека ещё на одиннадцать лет. Жили — не голодали, но и не разгибались.
В коридоре громыхнул замок. Тимофей пришёл из школы — четырнадцать лет, рост уже за метр семьдесят пять, голос ломается, настроение тоже.
— Мам, я жрать хочу.
— Руки помой и иди, котлеты на сковородке. С макаронами будешь?
— Без разницы.
Он плюхнулся на табуретку, не глядя ни на мать, ни на отца. Достал телефон — старенький «Редми», экран в трещинах с прошлого ноября, когда он его уронил на катке. Лена тогда сказала: «Поносишь так, новый не скоро». Тимка фыркнул, но молчал. До сегодняшнего дня.
— Слушайте. У Артёма Соколова день рождения через две недели. Зовёт всех своих в «Мореон». На весь день. И потом в кафе.
— Так это же его день рождения, — Серёжа пожал плечами. — Тебя зовут — иди.
— Подарок надо.
— Понятное дело. Тысячу дадим, выберешь чего-нибудь. Колонку, наушники недорогие.
Тимофей посмотрел на отца так, будто тот предложил подарить однокласснику пакет гречки.
— Пап. Тысячу. Серьёзно?
— А сколько?
— Ну… там все скидываются. По пять. На айфон ему берут.
На кухне стало тихо. Лена медленно поставила сковородку обратно на плиту.
— Тима, погоди. По пять тысяч сдают одноклассники четырнадцатилетнему мальчику на айфон?
— Ну да. А чего такого?
— А то, что у нас в семье по пять тысяч на подарок не сдают. И в гости с айфонами не ходят.
Котлеты он доел молча. Лена видела, как у него ходят желваки, как он давит вилкой по макаронам, размазывая их по тарелке. Серёжа собрался ехать на объект — у него вторая смена начиналась в четыре.
— Лен, ну реши там сама как-нибудь. Тыщу можем, ну полторы от силы. Не пять.
— Конечно, полторы. Откуда пять.
Серёжа вышел, хлопнул дверью. Тимка отодвинул тарелку.
— Ма. А почему мы такие?
— Какие — такие?
— Ну такие. У Артёмки папа в банке работает, у них квартира на Фрунзенской, ему на четырнадцать лет квадроцикл подарили. У Дани отец стоматолог свой, у Сашки — ну ты Сашкину маму видела, она в шубе на собрания приходит. А у нас что?
— У нас семья. Папа, мама и ты.
— Это понятно. А кроме семьи?
Лена села напротив. Вытерла руки о джинсы — полотенце валялось в раковине, она собиралась его стирать.
— Тим, мы не нищие. У нас квартира, машина, ты сыт, обут, в школу ходишь нормальную. У многих и этого нет.
— Мам, я не про «многих». Я про моих. Понимаешь? Я с ними каждый день в одном классе сижу. У Артёма часы за сто тыщ, ёлки. Сто. Тысяч. А у меня — телефон битый, который мне ещё на двенадцать лет купили.
— Купим новый. Не сейчас, в августе, к учебному году.
— В августе. Ага. А до августа я с этим хожу, и Соколов мне опять скажет: «Тимоха, ну ты как из деревни приехал».
— Он так говорит?
— А ты думала, он мне комплименты делает?
Лена молчала. Она вспомнила, как сама в десятом классе ходила в одной паре сапог две зимы. И как девочка Оксана из параллельного сказала ей в гардеробе: «Ленка, ты бы хоть гуталин нашла». Тридцать лет прошло, а до сих пор где-то под рёбрами тянет.
— Тим, ну а ты что хочешь? Чтобы я тебе пять тысяч из воздуха достала?
— Я хочу нормально жить. Как все.
— Все — это кто? Соколов и Сашка? Их в классе пятеро, а остальные двадцать пять — такие же, как ты.
— Остальные двадцать пять мне не интересны, мам. С Артёмом интересно. У него хата, приставка новая, шмот. Я к нему хожу — будто в кино попадаю. А потом возвращаюсь — и опять эти обои с уточками.
Обои в его комнате они клеили десять лет назад. Жёлтые, с маленькими утятами. Лена тогда была беременна вторым, на пятом месяце. На седьмом — выкидыш, больше не получилось. Обои так и остались.
— Поменяем обои, — тихо сказала она. — Летом.
— Да причём здесь обои.
Вечером она дождалась мужа. Серёжа пришёл в одиннадцатом часу, уставший, от него пахло цементом и сваркой. Сел разуваться, морщился — поясница опять.
— Серёж. Надо поговорить.
— Опять Тимка?
— Опять.
Они вышли на лоджию. Лена пересказала разговор, слово в слово. Серёжа слушал, тёр лоб, потом вдруг тихо хмыкнул.
— Лен, ну а ты чего хотела. Ему четырнадцать. Я в четырнадцать тоже у бати «Денди» клянчил, помнишь?
— Помню. Только «Денди» две тыщи стоила, а не айфон последний.
— Ну и что я ему скажу? «Сын, потерпи»? Я ему это говорю с третьего класса.
— А что ещё ты ему скажешь? У нас сорок две тысячи ипотека в месяц. Сорок две. И ещё одиннадцать лет.
— Я знаю, сколько у нас ипотека, Лен.
Серёжа смотрел вниз, на двор. Там стояла его «Лада-Калина» 2013 года, рядом — соседский «Икс-пятый». Соседу было двадцать восемь. Серёже — сорок четыре.
— Может, кредит? — сказал он, не поворачиваясь.
— На что? На подарок чужому ребёнку?
— На телефон ему. И на подарок.
— Серёж, ты в своём уме? У нас уже два кредита. На холодильник и за зубы мои.
— Я знаю. Но ты же видишь — пацан ломается.
— Пацан не ломается. Пацан хочет, чтоб мы для него вывернулись наизнанку.
— А я и так наизнанку, Лен. Куда уж больше.
Она не ответила. Зашла в комнату. Тимофей сидел у себя, в наушниках, ржал над чем-то в телефоне. Через две недели — день рождения Соколова. Через восемь дней — зарплата. На карте — четыре двести. Свет — тысяча восемьсот.
Прошла неделя. Тимка ходил мрачный, ел молча, на «привет» отвечал кивком. Лена пыталась говорить — он отрезал: «Мам, отстань». В пятницу пришёл из школы и швырнул рюкзак в угол так, что у него отлетела лямка.
— Тима, ты что творишь?
— Ничего. Всё нормально.
— На тебе лица нет. Что случилось?
— Случилось то, что я в субботу к Соколову не иду.
— Почему?
— Потому что я сказал ребятам, что у меня температура. Потому что я не могу прийти с подарком в полторы тысячи, когда они скинули по пять. Понимаешь? Я не могу там сидеть и делать вид, что у меня всё нормально.
— Тим…
— Что — Тим? Ты мне опять про «у нас семья» расскажешь?
Серёжа стоял в дверях. Только пришёл, ещё в куртке. Слышал последнюю фразу.
— Сын, ну-ка повежливее с матерью.
— Пап. Я нормально разговариваю. Я просто хочу, чтоб мне один раз честно сказали: почему вы такие?
— Какие, ё-моё, такие?
— Бедные!
— Мы не бедные, Тимофей, — медленно сказал Серёжа. — Мы средние. Обычные. Таких — пол-страны.
— Пол-страны меня не волнует, я уже говорил! Меня волнует мой класс! Почему у Артёмки папа в банке, а у меня — на стройке? Почему у его мамы салон, а моя в регистратуре сидит и зубы чужие выписывает? Что вы вообще делали все эти годы?!
— Тимофей! — Лена наконец повернулась.
— Что — Тимофей?! Я Тимофей с двух лет! Я спрашиваю — почему?! Вы что, идиоты?! Зачем тогда рожали, если обеспечить не можете нормально?! Лучше бы не рожали!
Кастрюля на плите забубнила, начала закипать. Никто не двинулся.
Серёжа стоял в куртке, в шапке, с пакетом из «Пятёрочки» в руке. В пакете торчал батон и пучок зелёного лука — Лена просила заехать. Тимофей смотрел на родителей, и было видно, что он сам себе уже не рад, что сказал, — но обратно не возьмёшь.
— Иди в комнату, — наконец сказала Лена. Тихо, без выражения.
Он пошёл. Хлопнул дверью.
Серёжа поставил пакет на пол. Лук вывалился и покатился по линолеуму. Он его не поднял. Сел на табуретку, как был, в куртке. Снял шапку, положил на колени.
— Лен.
— Что.
— Лен, я… я не знаю, что сейчас было.
— Я тоже не знаю.
Она села напротив. Кастрюля закипела по-настоящему, начала плеваться. Лена встала, выключила. Села обратно.
— Серёж. А может, мы и правда что-то не так?
— Что — не так? Я с восемнадцати лет работаю. Без выходных, между прочим. Ты с двадцати. Мы что — пропили? Прогуляли? Мы каждую копейку…
— Я не про это. Я про то, что мы его в эту школу отдали. С углублённым английским. Где у всех родители — банки, юристы, стоматологи. А мы кто?
— Мы родители, Лен. Это вообще-то главное.
— Для него — нет. Для него главное — что у Артёмки часы за сто тыщ.
Серёжа уронил шапку на пол. Не нагнулся.
— Лен, а давай купим.
— Что?
— Телефон ему. И на подарок дадим, сколько надо. Пять — так пять.
— На какие деньги, Серёжа?
— В «Хоум кредите» возьму. У них без справок до ста пятидесяти.
— У нас уже два кредита.
— Будет три.
— Серёж, у тебя поясница который месяц.
— Поясница потерпит. И я потерплю.
Лена молчала. Смотрела на лук, который укатился под холодильник. На мужнины руки — крупные, в трещинах, с обломанным ногтем на большом пальце. И понимала, что он сейчас встанет и пойдёт оформлять этот кредит. И она его не остановит. Потому что у неё внутри тоже что-то сдвинулось.
— Сто тысяч под какой процент?
— Не знаю. Тридцать, наверное.
— Это переплата тысяч сорок.
— Да хоть пятьдесят, Лен.
Он не договорил.
В субботу Серёжа поехал в «Мегу». Вернулся с коробкой. Айфон — не самый новый, на год младше, но айфон. С рук, через «Авито», за восемьдесят две тысячи. И ещё пять — на подарок Соколову. Кредит оформил накануне вечером, на три года. Платёж — четыре триста в месяц. Сверху к двум уже имеющимся.
Тимофей сидел у себя. Серёжа постучал, зашёл. Положил коробку на стол.
— Держи.
Тимка посмотрел. Сначала на коробку, потом на отца, потом опять на коробку. Лицо у него стало растерянное — будто он ждал не этого.
— Пап. Ты… это…
— Это тебе. И вот, на Соколова. Пять тысяч. Передашь, у кого там общий конверт.
— Пап. А как…
— Никак. Бери и пользуйся. Только береги.
Тимка осторожно взял коробку. Открыл. Внутри лежал телефон — чёрный, гладкий, без единой царапины. Он провёл по нему пальцем. Поднял глаза.
— Пап. Спасибо.
— На здоровье.
— Пап. А вы… ну, нормально? С деньгами?
Серёжа постоял в дверях секунду. Кивнул.
— Нормально, сын. Иди празднуй.
И вышел.
На кухне Лена резала картошку. Не подняла головы.
— Отдал?
— Отдал.
— И как он?
— Сказал спасибо.
— Ну и хорошо.
Серёжа сел. Достал из кармана сложенную вчетверо бумажку — договор. Положил на стол, разгладил ладонью.
— Лен, я в понедельник в поликлинику запишусь. С поясницей.
— Платно?
— По полису. К неврологу.
— Запишись, Серёж.
Тимофей в комнате уже что-то восторженно говорил по новому телефону — наверное, Соколову. Голос у него снова был звонкий, мальчишеский, без той ломкой злости. Слышно было, как он смеётся.
Лена дорезала картошку, высыпала в сковородку. Масло зашипело. Она убавила огонь, наклонилась за луком, который валялся под холодильником со вчерашнего дня. Луковица закатилась глубоко. Лена опустилась на колени, протянула руку — не достала. Тогда она легла на бок, щекой на линолеум, и стала шарить под холодильником ладонью. Из комнаты доносился смех сына. Серёжа сидел на табуретке и смотрел на неё сверху, но не двигался, не помогал. Лена нашарила лук, вытащила. Поднялась. Положила на доску. Взяла нож.