Мы с мужем Димой копили на эту квартиру семь лет. Семь лет, вы только представьте. Начинали мы в съемной однушке на окраине, где зимой дуло изо всех щелей, а по ночам по кухне бегали тараканы. Я тогда работала администратором в салоне красоты, Дима — водителем на доставке. Денег хватало ровно на еду и коммуналку. Ни отпусков, ни кафе, ни новой одежды. Я донашивала за подругой куртки, а Дима чинил свой старый Форд запчастями с разборки.
— Еще немного, — говорил он каждый вечер, когда я плакала на кухне от усталости. — Потерпи, родная. Своя квартира у нас будет.
И мы терпели.
Я брала кредиты. Два кредита, если быть точной. Первый — на ремонт, мы думали, что купим убитую хрущевку и будем постепенно приводить ее в порядок. Второй — на первоначальный взнос по ипотеке. Дима подрабатывал по ночам грузчиком в супермаркете. Я брала заказы на дому — стригла и красила клиенток в той же съемной однушке. Клиентки крутили носами: «Ой, а чего у вас так тесно?» Я молчала. Потому что знала: это временно.
И вот оно случилось. Полтора месяца назад мы подписали договор купли-продажи. Трехкомнатная квартира в новостройке, не центр, но и не окраина. Метро в пятнадцати минутах пешком. Рядом парк и две школы. Светлая, высокие потолки, пластиковые окна, которые не дуют. Я плакала, когда мы зашли туда в первый раз как хозяева. Дима обнял меня и сказал:
— Теперь никто нас отсюда не выгонит.
Квартира была без отделки. Мы делали ремонт сами. Штукатурили, шпаклевали, клали ламинат на кухне. Моя мама скинула тридцать тысяч на материалы. Свекровь Лариса не скинула ничего. Она сказала по телефону:
— Ну вы же самостоятельные, справитесь.
И мы справились. Дима клеил обои по вечерам после основной работы, я мыла полы и собирала кухонный гарнитур из икеевских коробок. Пару раз приезжал мой отец — помогал с проводкой. Моя лучшая подруга Ленка подарила нам микроволновку и набор тарелок. А родственники Димы не приехали ни разу. Даже посмотреть.
Две недели назад мы заказали доставку мебели. Диван-книжку в гостиную, который раскладывается в полноценную двуспальную кровать. Спальный гарнитур в нашу комнату — шкаф-купе, кровать с ортопедическим матрасом, две тумбочки. Для детской мы пока купили только письменный стол и стул, потому что ребенок у нас еще маленький, Сашке всего четыре, он спит с нами. Но комната его уже ждет. Светло-голубые обои, на стене наклеены звездочки, которые светятся в темноте. Сашка прыгал по этой комнате и кричал: «Мама, это моя! Это моя комната!»
Я чувствовала себя счастливой. Впервые за много лет.
Ипотека у нас на двадцать лет. Двадцать лет, понимаете? Платить по сорок две тысячи в месяц. Это почти вся моя зарплата. Дима отдает свою на стройку материалов и продукты. Живем впритык. Но это НАША квартира. Здесь пахнет новым деревом и свежей краской. Здесь нет запаха чужих сигарет из вентиляции, нет соседа-алкоголика за стенкой, который орет по ночам. Здесь тихо и спокойно.
Я повесила на кухне шторки с яблоками. На балконе поставила горшки с базиликом и петрушкой. Дима купил мне ковер в прихожую — пушистый, бежевый. Сказал: «Чтобы ты босиком ходила и не мерзла». Мы планировали новоселье через месяц, когда доделаем последние мелочи. Я уже расписала список гостей. Мои родители, Ленка, ее муж. Дима хотел позвать своего брата Андрея и двух друзей с работы. Про свекровь я спросила отдельно.
— Маму тоже позовем, — сказал Дима. — Конечно, позовем. Только после того, как все доделаем. Я хочу, чтобы она увидела нас в лучшем виде.
Я не спорила. Хотя внутри у меня все сжималось. Свекровь Лариса меня не любила. Я чувствовала это всегда. На свадьбу она пришла в черном платье и полдня делала вид, что у нее болит голова. Когда родился Сашка, она сказала в роддоме: «А чего такой маленький? У нас в роду все богатыри были». Мою стряпню она критиковала всегда. Слишком солено, слишком пресно, пирог сыроват, суп переварен. Дима просил меня не обращать внимания.
— Она такая, — говорил он. — Ты просто не понимаешь. Она любовь показывает через критику.
Я не понимала. Потому что моя мама, если я пекла пирог, говорила: «Дочка, как вкусно, научи меня». А Лариса говорила: «Могло быть и лучше». Но я держалась. Ради Димы. Ради Сашки. Ради этой квартиры, за которую я не спала ночами.
В пятницу вечером мы наконец закончили с прихожей. Повесили зеркало в полный рост, поставили тумбу для обуви. Дима сказал:
— Ну все, выходные отдыхаем. Я устал как собака.
Я согласно кивнула. Мои руки болели от шпателя, спина гудела. Мы легли спать пораньше. Сашка уснул между нами, раскинув руки как звездочка. Я думала о том, как завтра не надо никуда бежать, можно сварить кофе и просто сидеть на новом балконе. Смотреть на двор, на качели и горки, по которым скоро будет лазать наш сын.
Я даже не знала, что это был последний спокойный вечер.
В субботу утром я встала в десять. Дима еще спал. Сашка смотрел мультики на планшете в наушниках. Я надела его халат, тот самый, махровый, с вышитым цветком на кармане. Халат я купила специально к переезду, в подарок себе. Волосы я не расчесывала, лицо не умывала. Потому что мы никого не ждали.
Мы вообще собирались сегодня есть пельмени и смотреть фильм.
Я поставила чайник, достала из холодильника пачку пельменей и сметану. Дима выполз на кухню в трусах и растянутой футболке.
— Доброе утро, — сказал он и поцеловал меня в макушку. — Чем кормить будешь?
— Пельменями. Тебе с чем?
— Со сметаной и кетчупом.
Мы засмеялись. Смеялись над тем, как мы счастливы. Обычные пельмени, обычная суббота, но в своей квартире. Это такое счастье, которое не купишь за деньги. Его можно только нажить — годами терпения, работы и слез.
Я включила плиту. Поставила кастрюлю с водой. Дима налил себе сок, сел за кухонный стол. Сашка прибежал из комнаты, обнял меня за ногу.
— Мам, я хочу пельмени без лука.
— Там нет лука, малыш, обычные.
В этот момент раздался звонок в домофон. Пронзительный, громкий. Я вздрогнула. Дима посмотрел на часы.
— Кто это в такую рань в субботу?
Я подошла к домофону, нажала кнопку. На экране была размытая фигура.
— Кто там? — спросила я.
Ответа я не услышала. Вернее, услышала. Но мне показалось, что у меня галлюцинации.
— Открывай, свои.
Это был голос Ларисы. Моей свекрови.
Я обернулась к Диме. Он тоже узнал мамин голос. Он побледнел.
— Выключи плиту, — сказал он.
— Что?
— Выключи плиту. Сейчас же.
Я выключила. В кастрюле только начали появляться пузырьки. Пельмени еще не сварились. Это было важно. Потому что если бы они сварились, стол был бы накрыт. Но он не был накрыт. И это стало поводом для скандала.
Я открыла дверь.
На пороге стояли пять человек.
На пороге стояли пять человек. Я узнала их не сразу, потому что глаза еще не привыкли к резкому свету из коридора. Но голоса я узнала мгновенно. Впереди, расправив плечи и сжимая в руке огромный пакет из супермаркета, стояла моя свекровь Лариса Сергеевна. За ней маячил ее младший брат дядя Витя, тот самый, который не работает уже лет десять, но всегда при деньгах. Непонятно откуда. Рядом с дядей Витей стояла золовка Катя, беременная на шестом месяце, в обтягивающем платье и с кислым выражением лица. За Катей топтался ее муж Сергей, дальнобойщик, который бывает дома раз в две недели. И замыкала процессию моя свекровь, которая только что скомандовала открывать.
— О, а вы чего в халатах? — громко спросила Лариса, переступая порог прямо в уличных ботинках. — Мы думали, вы нас встречать будете.
Я смотрела на ее обувь. На толстую подошву, на грязь, прилипшую к резине. Мы только вчера постелили этот бежевый ковер в прихожей. Дима купил его на последние деньги. Я открыла рот, чтобы сказать про обувь, но не успела.
— Проходите, проходите, чего в дверях стоять, — Лариса уже протиснулась мимо меня в коридор и осматривалась по сторонам. — О, а коврик ничего такой. Только маркий. Ты, Настя, смотри, отстираешь потом. Белый цвет — это каждый день стирка.
Дядя Витя прошел следом. Он не поздоровался. Он вообще никогда не здоровается. Сразу направился к кухне, как будто у него здесь была прописка. Катя и Сергей зашли последними. Катя оглядела прихожую, скривилась и сказала:
— Тесновато у вас. А на фотках больше казалось.
Я стояла в своем махровом халате, нечесаная, неумытая, и сжимала в руке половник. Дима вышел из кухни в трусах и футболке. Он растерянно смотрел на мать.
— Мам, вы чего? Мы не ждали. Вы бы хоть позвонили.
— Зачем звонить? — Лариса уже сняла куртку и бросила ее на новый диван в гостиной. Диван был куплен три дня назад. На нем еще не сидел никто, кроме нас. — Мы проездом были. Дядя Витя на машине, думали, заедем, на квартиру посмотрим. А ты не рад?
— Рад, конечно, — сказал Дима тихо. — Но мы не готовы. У нас даже еды нет.
— Ой, брось, — Лариса махнула рукой. — Что значит нет? В холодильнике всегда что-то есть. Нормальные люди держат запас на случай гостей.
Я молчала. Внутри у меня все клокотало. Нормальные люди предупреждают о визите за три дня. Нормальные люди не заявляются в десять утра в субботу, когда хозяева в халатах. Нормальные люди не ходят по новому ковру в грязной обуви.
Но я молчала. Потому что Дима смотрел на меня умоляющими глазами. Его взгляд говорил: «Пожалуйста, не скандаль. Пожалуйста, потерпи».
Я терпела семь лет. Можно потерпеть еще один день.
Лариса прошла на кухню. За ней увязался дядя Витя. Я вошла следом и увидела, что дядя Витя уже открывает верхний шкафчик.
— А чего ищете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ну чай там, кофе, — ответил дядя Витя, не оборачиваясь. — Хозяева же должны гостей напоить.
— Чай на столе. В заварнице. Вам с чем?
— А коньяк у вас есть? — спросил дядя Витя, закрывая шкафчик с кружками и открывая следующий.
— Нет. Коньяка нет.
— А водка?
— И водки нет.
Дядя Витя повернулся ко мне. У него было лицо обиженного ребенка.
— Как это нет? Новоселье без алкоголя? Ты чего, Настя? Не по-людски.
Дима зашел на кухню, натягивая на ходу джинсы. Он выглядел виноватым, хотя не сделал ничего плохого.
— Дядь Вить, мы не планировали сегодня гулять. Мы просто отдохнуть хотели.
— Ну вот и отдохнете с нами, — сказал дядя Витя и хлопнул Диму по плечу. — Свои же люди. Чего вы такие напряженные?
В гостиной Катя плюхнулась на новый диван и вытянула ноги. Она поставила ноги прямо на пуфик, который я купила на распродаже за две тысячи рублей. Я видела это через открытую дверь и чувствовала, как во мне закипает злость.
— Настя, а чего у вас телевизор маленький? — крикнула Катя. — У нас в зале пятьдесят пять дюймов. А у вас тридцать два, как в общаге.
— Нам хватает, — ответила я сдержанно.
— Ну дело хозяйское, конечно, — Катя похлопала рукой по дивану. — Диван жестковатый. У нас мягче.
Сергей молчал. Он вообще всегда молчит. Он зашел, сел в кресло, достал телефон и уткнулся в экран. Я даже не поняла, рад он быть здесь или нет. Наверное, ему было все равно. Его привезла Катя, а Катю привезла Лариса. А Ларису привело сюда любопытство и желание покомандовать.
— Ну что, Настя, — Лариса вышла из кухни с чашкой чая в руках. Я даже не заметила, когда она успела себе налить. — Накрывай на стол. Мы с дороги голодные.
Я замерла.
— Лариса Сергеевна, мы правда не ждали. У нас ничего нет. Только пельмени на двоих.
— Ну и свари пельмени. Мы не гордые.
— Их не хватит на всех. Нас двое взрослых и ребенок. А вас пятеро.
— Так докупи, — Лариса пожала плечами. — Магазин же рядом. Ты сходи, купи чего-нибудь. Хлеба, колбасы, огурчиков там. Яиц свари. Быстро же.
Я посмотрела на себя. Халат, тапки, нечесаная голова.
— Я не могу пойти в магазин в таком виде.
— А ты переоденься, — сказала Лариса таким тоном, как будто объясняла что-то очевидное. — Пять минут — и готова.
Я перевела взгляд на Диму. Он смотрел в пол.
— Дима, — сказала я. — Ты сам понимаешь, что это не нормально.
— Насть, — тихо сказал он. — Ну правда, сходи, пожалуйста. Я бы сам пошел, но мне нужно с мамой поговорить.
Я хотела сказать ему все, что думаю. Что мы не обязаны никого кормить. Что эти люди не предупредили. Что у меня нет денег на лишние продукты. Что я устала. Что я не хочу. Но я посмотрела на Сашку. Он стоял в дверях спальни, настороженно глядя на незнакомых людей. Он боялся. Он всегда боится, когда в дом приходят чужие. Особенно когда они громко разговаривают и командуют.
Я не хотела при нем скандала.
Я молча ушла в спальню, сняла халат, надела джинсы и свитер. Натянула носки, кроссовки. Заплела волосы в хвост. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Мои глаза покраснели. Я не плакала, но они покраснели. От злости.
Когда я вышла из спальни, Сашка схватил меня за руку.
— Мама, ты куда?
— В магазин, сынок. Скоро вернусь.
— Возьми меня с собой.
Я взяла его за руку. Мы вышли в коридор. Я надела куртку, застегнула Сашкину ветровку. И тут из кухни вылетела Лариса.
— Настя, погоди. Ты забыла список.
— Какой список?
— Ну как же, — Лариса сунула мне в руку клочок бумаги. — Я написала, что купить. Колбасы две палки, сыру грамм триста, хлеб черный и белый, масло сливочное, яйца десяток, картошки на пюре, огурцы соленые, помидоры свежие если есть, сок детям, конфеты к чаю. И возьми чипсов, дядя Витя любит. И еще курицу, можно гриль. А то с пельменями скучно.
Я смотрела на список. Двадцать позиций. Это минимум две тысячи рублей. У меня в кошельке было восемьсот.
— У меня нет столько денег, — сказала я прямо. — Мы только квартиру купили. Ремонт сделали. У нас пусто.
Лариса округлила глаза.
— Настя, ты чего? Мы же не чужие. Неужели для родственников пожалела? Мы к тебе с душой, а ты с каким-то расчетом?
— Я не жадничаю. У меня правда нет.
Из-за спины Ларисы вышел дядя Витя. Он достал из кармана мятые пятьсот рублей и протянул мне.
— На, держи. Купи что можешь. Но чтобы стол был, поняла? Мы с дороги, жрать хотим как волки.
Я взяла деньги. У меня тряслись руки.
Сашка дернул меня за рукав.
— Мама, я хочу домой.
— Мы быстро, малыш.
Мы вышли из квартиры. Лифт был занят, мы пошли пешком с четвертого этажа. Сашка бежал за мной, прыгая через ступеньки. На выходе из подъезда я остановилась. Прислонилась к холодной стене и закрыла глаза.
— Мам, ты плачешь?
— Нет, солнышко. Просто ветер в глаза.
Я не плакала. Я просто не могла поверить. Мы семь лет копили. Мы брали кредиты. Мы не спали ночами. Мы мечтали о своей квартире, чтобы жить спокойно. А теперь какие-то люди, которым на нас наплевать все эти годы, пришли без приглашения, разулись на новом ковре, командуют и требуют, чтобы я их кормила.
Я открыла глаза. Вдохнула холодный воздух.
— Пойдем, Саша. Надо купить колбасы.
— А мы потом вернемся домой?
— Мы уже дома, сынок. Это наш дом. И никто нас из него не выгонит.
Но я уже знала, что это не так. Потому что если кто-то считает, что он имеет право распоряжаться в чужом доме, он обязательно попробует отобрать его. Я еще не знала, что самая страшная битва впереди.
Мы зашли в магазин. В кошельке было восемьсот моих рублей и пятьсот дяди Вити. Тысяча триста на двадцать позиций. Я купила хлеб, масло, яйца, дешевую колбасу, картошку и огурцы. На чипсы и курицу гриль денег не хватило. На обратном пути я думала о том, что скажет Лариса, когда увидит, чего я не купила.
Я ошиблась. Лариса даже не посмотрела на пакеты.
Когда мы зашли в квартиру, на кухне уже стояла она. Раскладывала свои продукты. Оказывается, в тех огромных пакетах, которые она принесла, было полно еды. Зачем я тогда ходила в магазин? Затем, чтобы унизить. Чтобы показать, кто здесь главный.
— А, пришла, — сказала Лариса, не оборачиваясь. — Ставь на стол тарелки и вилки. Мы уже голодные.
Я поставила пакеты на пол. Сашка убежал в свою комнату и закрыл дверь. Дима сидел на кухне, сгорбившись, и крутил в руках кружку с остывшим чаем. Он не смотрел на меня.
— Дима, — сказала я тихо, чтобы не слышали остальные. — Мы должны поговорить.
— Потом, Насть. Потом.
Потом не будет. Я это знала. Я знала, что если сейчас не сказать, то эти люди усядутся за мой стол, будут есть мою еду, критиковать мою стряпню, а потом лягут спать на мой новый диван. И это войдет в привычку.
Я выдохнула.
— Лариса Сергеевна, — громко сказала я. — Я на стол не накрою. Потому что вы не предупредили. Потому что мы вас не звали. Потому что это наш дом.
Лариса медленно повернулась ко мне. Ее глаза сузились.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что вы не имеете права приезжать без приглашения и требовать, чтобы я вас обслуживала. Это моя квартира. Моя.
Тишина накрыла кухню. Даже Сергей оторвался от телефона.
А потом начался скандал.
Тишина на кухне длилась всего несколько секунд. Но мне они показались вечностью. Лариса смотрела на меня так, будто я ударила ее по лицу. Дядя Витя замер с открытым ртом. Катя перестала теребить свой телефон. Даже Сергей поднял голову и уставился на меня с каким-то странным выражением — то ли удивления, то ли одобрения.
Первой пришла в себя Лариса.
— Это моя квартира, — повторила она, передразнивая меня тоненьким голоском. — Слышите, люди? Она говорит, что это ее квартира. А чья же это квартира, Настя? Димы? Вы вместе покупали или ты одна?
— Мы вместе, — сказала я твердо. — У нас общая собственность. Договор оформлен на двоих.
— Ах, на двоих, — Лариса выпрямилась и сложила руки на груди. — И сколько же ты, Настя, вложила? Покажи мне свои квитанции. Мой сын, между прочим, работает на двух работах. А ты что? Стрижешь каких-то теток и думаешь, что ты королева?
Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Я работаю на полную ставку. И брала кредиты. Два кредита. Вы ничего не вкладывали, Лариса Сергеевна. И не имеете права учить меня, как распоряжаться моим домом.
— Моим домом, — снова передразнила Лариса. Она повернулась к Диме. — Сынок, ты слышишь, как твоя жена разговаривает? Ты позволишь ей позорить меня?
Дима поднял голову. Его лицо было серым. Он переводил взгляд с меня на мать и обратно, как загнанный зверь.
— Мам, — сказал он тихо. — Насть, пожалуйста. Давайте не будем.
— Не будем, — тут же подхватила Лариса. — Мы приехали с добром, с гостинцами. А она нам про права. Гостинцы, между прочим, привезли. Настя, ты вообще заглянула в пакеты? Там и копченая колбаса, и сыр дорогой, и торт. Мы вам, можно сказать, новоселье устраиваем. А ты нос воротишь.
— Я не ворочу нос, — я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я говорю, что вы не предупредили. Мы не готовы. Я в халате была. Дима в трусах. Это неуважение.
— Какое неуважение? — вмешалась Катя из гостиной. Она не поленилась встать с дивана и подойти к дверям кухни. — Мы родственники. К родственникам не предупреждают. Это ты нас неуважаешь. Приехали поздравить, а нас не кормят, не поят.
— Вы не поздравили, — сказала я. — Вы еще ничего не сказали о квартире. Только критиковали: диван жесткий, телевизор маленький, в прихожей тесно.
— А что хвалить? — Катя пожала плечами. — Если жесткий, так жесткий. Правда глаза колет?
Я посмотрела на Диму. Он по-прежнему молчал. В моей голове что-то щелкнуло. Семь лет я терпела. Семь лет я сглатывала обиды. Семь лет я доказывала, что я хорошая жена, хорошая невестка, хорошая мать. И ради чего? Чтобы в моем собственном доме мной командовали?
— Так, — я обвела взглядом всех, кто был на кухне и в коридоре. — Я сейчас скажу один раз. Слушайте внимательно. Вы приехали без звонка. Вы не спросили, можем ли мы вас принять. Вы наплевали на наши планы. Вы ходите по новому ковру в грязной обуви. Вы лезете в шкафы без спроса. Вы требуете, чтобы я сходила в магазин на последние деньги. Я все это проглотила. Но когда вы начинаете учить меня, чья это квартира, — это уже слишком.
Лариса побелела.
— Ты кого учишь? Я тебя, Настя, с пеленок знаю. Ты моему сыну под юбку залезла, ты его от семьи оторвала. Помню, как ты его со съемной квартиры вытаскивала, как настаивала, чтобы он на тебе женился. Он вон какой красивый был, а ты?
— Мама! — крикнул Дима. Он вскочил с места. — Хватит!
— А что хватит? — Лариса не собиралась останавливаться. — Правду не хочешь слышать? Она тебя ни во что не ставит. Мы приехали — она скандал устраивает. Нормальная невестка обрадовалась бы, за стол посадила, напоила-накормила. А эта… Я знаю, чего она хочет. Она хочет, чтобы ты с нами не общался. Чтобы мы не приезжали. Чтобы мы забыли, что у тебя есть мать, брат, сестра.
— У меня нет брата, — тихо сказал Дима. — У меня есть ты и Катя.
— И Катя, — Лариса кивнула. — И Катя сейчас в положении. Ей на девятом месяце скоро рожать. А ты, Настя, беременную женщину выгоняешь?
— Я никого не выгоняю, — я сжала кулаки. — Я прошу уважать мои границы. Вы можете остаться, но сначала снимите обувь. И не указывайте мне, что делать на моей кухне.
— На твоей кухне, — Лариса горько усмехнулась. — Слышишь, Дима? Она отделяет себя от тебя. У нее своя кухня. А ты где? Ты вообще на кухне кто?
Дима молчал. Это молчание было хуже любых слов.
Дядя Витя, который все это время стоял в углу и наблюдал за скандалом, решил вмешаться.
— Девки, кончайте базар, — сказал он миролюбиво. — Насть, ты не кипятись. Лариса, ты тоже. Давайте по-человечески. Настя, накрой на стол, мы поедим и поедем. Ну чего ты нервничаешь?
— Я не нервничаю, — сказала я. — Я повторяю в третий раз: я не буду накрывать на стол. Вы можете сами открыть холодильник, взять еду и поесть. Я не запрещаю. Но я не прислуга.
— А кто тебя прислугой называет? — возмутилась Катя. — Мы просим по-родственному. Ты же женщина, хозяйка. Хозяйка должна гостей встречать. Или ты не хозяйка?
Я посмотрела на Катин живот. На ее вызывающее лицо. На ее уверенность в том, что она права.
— Катя, ты у себя дома тоже встречаешь гостей в халате нечесаная?
— У меня дом, — Катя гордо подняла голову. — Я всегда готова.
— Это неправда, — сказала я. — Дим, скажи.
Дима поднял глаза. Я ждала, что он скажет что-то в мою защиту. Хотя бы одно слово.
— Насть, — сказал он. — Ну накрой ты на стол. Ну чего тебе стоит? Правда, мы не каждый день собираемся.
Мир рухнул в эту секунду. Мой муж, моя опора, человек, ради которого я терпела все эти годы, встал на сторону тех, кто меня унижал. Я смотрела на него и не узнавала. Его лицо было чужим.
— Ты серьезно? — спросила я.
— Насть, не скандаль.
— Я не скандалю. Я спрашиваю. Ты серьезно считаешь, что я должна сейчас, после всего, что они сказали, взять тарелки и подавать им?
— А чего особенного? — Дима отвел взгляд. — Они же родственники. Мама права, мы не виделись давно.
— Мы не виделись, потому что они не приезжали, — мой голос задрожал. — Где они были, когда мы ремонт делали? Где они были, когда я кредиты брала? Где они были, когда Сашка болел и мы сидели без денег? Где, Дима?
— Они не обязаны, — буркнул Дима.
— А я обязана?
Лариса торжествующе улыбнулась. Она поняла, что сын на ее стороне. Она сделала шаг ко мне и сказала тихо, почти ласково:
— Настенька, ну чего ты кипятишься? Мы же мира хотим. Садись, отдохни. А мы сами все сделаем. Ты только скажи, где что лежит.
Я не поверила своим ушам. Лариса вдруг стала доброй. Это было страшнее, чем ее крики. Я знала эту тактику. Сначала удар, потом ласка. Так кошка играет с мышкой.
— Все лежит в шкафах, — сказала я. — На кухне. Можете посмотреть.
— Вот и умница, — Лариса повернулась к дяде Вите. — Вить, неси продукты на стол. Катя, помоги Насте сервировку достать.
Катя не двинулась с места.
— Чего я? Я беременная.
— А я что, старая? — усмехнулся дядя Витя. — Ладно, Настя, сама доставай. Показывай, где у тебя тарелки.
Я прошла к шкафу, где лежала новая посуда. Мы купили ее неделю назад. Белый фарфор с золотым ободком. Двенадцать персон. Дорогой сервиз, который я выбирала три месяца. Я открыла дверцу.
— Вот здесь тарелки. Слева глубокие, справа мелкие. Вилки и ножи в ящике под столешницей.
Дядя Витя полез в шкаф. Его грязные руки схватили белую тарелку. Я увидела, как на гладкой поверхности остались темные следы.
— Мойте руки, — сказала я. — Пожалуйста, вымойте руки перед тем, как брать посуду.
— Ой, командирша, — дядя Витя хмыкнул, но послушно пошел в ванную.
Лариса тем временем уже расставляла на столе свои продукты. Копченая колбаса, сыр, помидоры, огурцы, торт. Смотрелось богато. Она выложила все на мои новые тарелки, которые достала из шкафа сама, даже не спросив.
— А хлеб у тебя где? — спросила она.
— В хлебнице, слева от плиты.
— А масло?
— В холодильнике, на верхней полке.
— Свари яйца, — приказала она. — И картошку почисти. Дядя Витя пюре любит.
Я застыла.
— Вы сказали, что сами все сделаете.
— Ну сделаем, — Лариса не моргнула глазом. — Я душой отдохнуть хочу. А ты пока можешь заняться делами. Ты же хозяйка.
Я посмотрела на Диму. Он сидел за столом, на котором уже стояла еда, которую я не покупала. Он смотрел на колбасу и облизывался. Он был голоден. Но он даже не попытался меня защитить.
— Я не буду варить яйца, — сказала я тихо. — И картошку чистить не буду. Вы пришли — вы и обслуживайте себя.
Лариса вздохнула как после долгого разговора с глупым ребенком.
— Настя, я не понимаю, в чем проблема. Мы не просим ничего сложного. Сварить яйца может даже ребенок. Или ты не умеешь?
— Я умею. Я не хочу.
— А чего не хочешь? — из ванной вернулся дядя Витя, вытирая руки о мои новые полотенца. Я хотела сказать про полотенца, но сил уже не было.
— Я не хочу, чтобы вы мной командовали, — сказала я. — Это мой дом. Моя кухня. Моя посуда. И я решаю, когда и для кого готовить.
— А для родственников не хочешь? — спросила Катя язвительно.
— Для родственников — хочу. Но для тех, кто уважает меня и мой труд. А вы не уважаете.
Лариса отложила нож, которым резала колбасу. Она подошла ко мне вплотную. От нее пахло дешевыми духами и потом.
— Слушай меня, девочка, — сказала она шепотом, чтобы слышала только я. — Эта квартира не твоя. И никогда не будет твоей. У моего сына здесь доля. А у тебя — только если он разрешит. Если мы сейчас позвоним адвокату, он объяснит тебе, что ты никто. Поняла? Ты здесь никто.
Я отступила на шаг.
— Это неправда. Мы покупали вместе. У меня есть договор. У меня есть доля.
— Доля? — Лариса рассмеялась. — Какая доля? Ты брала кредиты? А кто их отдавать будет? Дима? Дима все платит. Ты только языком трепать умеешь.
— Мам, — голос Димы прозвучал устало. — Хватит уже. Насть, садись, поешь.
— Я не хочу есть.
— Ну не хочешь — не надо. — Лариса пожала плечами и вернулась к столу. — Вить, наливай. Катя, садись. Сергей, ты чего стоишь? Иди ешь.
Они расселись за столом. На моем новом столе. На моих новых стульях. Ели с моих тарелок моими вилками. И никого не волновало, что я стою у стены и смотрю на это. Никого не волновало, что мой сын сидит один в своей комнате и не выходит, потому что боится чужих людей. Никого не волновало, что я плачу.
Дима ел. Он уплетал колбасу и не смотрел на меня.
— Настя, — сказал он с набитым ртом. — Ты бы Сашку позвала. Пусть поест.
Я развернулась и пошла в детскую. Сашка сидел на полу, обняв плюшевого мишку. Глаза у него были красные.
— Мам, — прошептал он. — А они скоро уедут?
— Скоро, солнышко. Очень скоро.
— А почему они командуют?
— Потому что не понимают, что это не их дом.
Я взяла его на руки, поцеловала в макушку и пошла на кухню. За столом уже смеялись. Дядя Витя травил анекдоты. Лариса хохотала. Катя ковыряла вилкой огурец. Сергей молча пил чай.
— Садись, Настя, — сказал дядя Витя и похлопал по стулу рядом с собой.
Я посадила Сашку на свободный стул. Он испуганно смотрел на Ларису.
— Бабушка, — тихо сказал он. — А можно я мультики посмотрю?
— Посмотри, внучек, — Лариса вдруг заулыбалась. — Иди, включи себе.
Сашка сполз со стула и убежал. А я села на свободное место. Потому что сил стоять больше не было. Я взяла кусок хлеба и положила его на тарелку. Есть не хотелось. Хотелось только одного — чтобы они ушли.
Но они не уходили.
Они ели, пили чай, потом дядя Витя куда-то сходил в магазин и принес водку. Пили водку, закусывали колбасой. Громко разговаривали. Катя жаловалась на жизнь. Лариса рассказывала, как она одна вырастила детей. Дядя Витя обещал, что скоро разбогатеет. Сергей молчал.
Часы показывали десять вечера, когда Катя сказала:
— Мам, мы устали. Давай останемся до завтра?
Лариса посмотрела на меня.
— Настя, мы остаемся.
— Нет, — сказала я. — Нет.
— Да ладно тебе, места хватит. Диван раскладной? Мы на диване.
— Нет, — повторила я. — Вы поедете домой. Сейчас.
— А как мы поедем? — спросил дядя Витя. — Я выпил. Сергей трезвый, но у него прав нет. Такси? Денег на такси нет.
— Это не мои проблемы, — сказала я. — Вы должны были думать, когда приезжали.
— Настя! — крикнул Дима.
— Что — Настя? — я встала из-за стола. — Ты слышишь, что происходит? Они хотят здесь ночевать. В нашей квартире. Где одна спальня и детская. Нам негде спать. Где ты планируешь их положить?
— Ну, мы с тобой в спальне, Сашка с нами. А гости — в гостиной на диване.
— И на чем, интересно, мы будем спать, если диван занят?
— Ну, — Дима запнулся. — На полу как-нибудь.
Я посмотрела на него. Этот человек, которого я любила, больше не был моим союзником. Он был чужим.
— Нет, — сказала я. — Сейчас. Все. Вы уходите.
Я подошла к входной двери и открыла ее.
— Вы уходите сейчас. Или я вызываю полицию.
Лариса вскочила.
— Ты что, сдурела? Полицию на родственников?
— Вы не родственники. Родственники не заявляются без спроса и не захватывают чужой дом.
— Ах, чужой! — Лариса закричала. — Ты еще раз скажешь, что этот дом чужой для нас?
— Это моя квартира, — я стояла у открытой двери. — Моя и Димы. И мы решаем, кому здесь быть, а кому нет. Я сказала — нет. Уходите.
— Дима! — заорала Лариса. — Ты позволишь этой выскочке выгнать родную мать?
Дима встал. Он посмотрел на мать, потом на меня. Его лицо дергалось.
— Насть, — сказал он. — Ну давай не сегодня. Завтра они уедут утром. Честное слово.
— Нет, — сказала я. — Или они уходят сейчас, или я ухожу. Прямо сейчас. С Сашкой. И ты меня больше не увидишь.
Тишина взорвалась криками. Лариса орала, что я психопатка. Катя кричала, что я ненормальная. Дядя Витя матерился. Сергей наконец встал и молча направился к выходу.
— Я поехал, — сказал он. — Кать, ты со мной?
— С ума сошел? — заорала Катя. — Она нас выгоняет!
— Она хозяйка, — сказал Сергей. — Имеет право.
И он вышел в коридор, надел ботинки и вышел за дверь.
Катя побежала за ним. Лариса и дядя Витя переглянулись.
— Мы остаемся, — сказала Лариса.
— Нет, — сказала я. — Уходите.
И я взяла телефон. Набрала 112. Не нажала вызов. Просто показала экран.
— Уходите, или я нажимаю.
Лариса поняла, что я не шучу. Она медленно встала, подошла к вешалке, взяла куртку.
— Ты об этом пожалеешь, Настя. Обещаю. Ты еще придешь ко мне на коленях.
Она вышла. Дядя Витя — за ней. Дверь захлопнулась.
Я прислонилась к стене. На кухне остались грязные тарелки, недоеденная еда, окурки в моей новой пепельнице, которую я купила для красоты, хотя мы не курили. На новом ковре в прихожей — следы грязных ботинок.
Я опустилась на пол и заплакала.
Дима стоял посреди коридора и смотрел на меня.
— Ну зачем ты так? — спросил он.
— Зачем я так? Зачем они приехали, Дима? Зачем?
Он не ответил.
Я сидела на полу в прихожей и плакала. Слезы текли по щекам, я не вытирала их. Дима стоял надо мной и молчал. Его молчание было тяжелее любых слов. За стеной в детской Сашка включил мультики на полную громкость. Он всегда так делает, когда боится. Заглушает страшные звуки веселыми песнями.
— Насть, — Дима наконец нарушил тишину. — Вставай. Пол холодный.
— Мне все равно.
— Вставай, говорю.
Он протянул мне руку. Я не взяла. Я поднялась сама, опираясь о стену. Мои ноги дрожали. Я прошла на кухню. Грязная посуда, остатки еды, пустые бутылки из-под водки. Моя красивая белая скатерть в пятнах от жира. Я смотрела на этот разгром и не понимала, как мы дошли до такой жизни.
— Дима, — сказала я тихо. — Ты на чьей стороне?
— Ни на чьей. Я хочу, чтобы все были друзьями.
— Так не бывает. Ты должен выбрать. Либо я и Сашка, либо твоя мама с ее командой.
— Зачем ты ультиматумы ставишь?
— Потому что если ты не выберешь сейчас, они будут приезжать каждый месяц. И каждый раз я буду должна их кормить, убирать за ними и терпеть унижения. Я на это не подписывалась.
Дима сел за стол. Посреди этого бардака. Он опустил голову и сказал:
— Ты не понимаешь. Она моя мама.
— А я твоя жена. И Сашка твой сын. Мы твоя семья. Твоя мама — это твоя родня. Но семья — это мы.
— Не надо меня учить, — он поднял голову. В его глазах появилась злость. — Я знаю, кто мне семья. Но мама одна. Если с ней что-то случится, я себе не прощу.
— А если со мной что-то случится? Ты себе простишь?
— С тобой ничего не случится. Ты сильная.
— Я не сильная. Я просто делаю вид.
Я подошла к раковине, открыла кран и начала мыть посуду. Грязную, жирную, чужую посуду. Мои руки тряслись, тарелки выскальзывали из пальцев. Я разбила одну. Маленькую тарелку для хлеба. Осколки разлетелись по полу.
— Осторожно, — сказал Дима. — Порежешься.
— А тебе не все равно?
— Насть, прекрати.
— Я не могу прекратить. Они пришли в мой дом. Они испортили мой выходной. Они унизили меня при моем сыне. А ты молчал. Ты сидел и смотрел, как твоя мать называет меня выскочкой. Ты не сказал ни слова в мою защиту. Ни одного.
Дима встал. Он подошел ко мне сзади и обнял. Я чувствовала его тепло, его руки, которые дрожали так же, как мои.
— Прости, — сказал он. — Я растерялся. Я не ожидал, что они приедут. Я не знал, что делать.
— Ты должен был встать на мою сторону. Сразу. Как только она сказала про мою долю в квартире.
— Она неправа. У тебя есть доля. Мы же вместе покупали.
— Она сказала, что ты все платишь. Что я никто. Ты слышал это. И промолчал.
— Я не промолчал. Я сказал «хватит».
— Этого мало. Ты должен был сказать: «Мама, ты не права. Настя — моя жена, и эта квартира наша общая. Не смей так с ней разговаривать».
Дима замолчал. Он знал, что я права. Но он не мог это произнести. Потому что признать, что его мать ведет себя отвратительно, означало признать, что он сам был слаб.
Я выключила воду. Посуды оставалось еще много, но у меня не было сил.
— Давай ложиться спать, — сказала я. — Завтра разберемся.
Мы уложили Сашку. Он уже уснул в обнимку с мишкой, даже не дождавшись сказки. Я поцеловала его в лоб и выключила свет. Дима лежал на кровати, глядя в потолок. Я легла рядом, но отвернулась к стене.
— Насть, — шепотом позвал он.
— Что?
— Ты меня любишь?
— Не знаю. Я устала.
Он не ответил. Через несколько минут я услышала его ровное дыхание. Он заснул. А я не могла сомкнуть глаз. Я смотрела в темноту и думала о том, что сказала Лариса. «Ты никто. Дима все платит. Твоя доля ничего не стоит».
Это было неправдой. Я знала это. Мы покупали квартиру вместе. Договор был оформлен на двоих. Моя зарплата уходила на ипотеку, кредиты, продукты. Но слова Ларисы засели в голове, как заноза. Что, если она права? Что, если Дима действительно считает, что квартира больше его, чем моя?
Утром я встала рано. Сашка еще спал. Дима тоже. Я прошла на кухню, доделала посуду, вытерла стол, выбросила пустые бутылки. Потом нашла папку с документами. Договор купли-продажи, свидетельство о регистрации права собственности, кредитные договоры. Я перечитала все. И успокоилась. Моя фамилия была везде. Я имела такие же права, как и Дима.
В десять утра раздался звонок в домофон. У меня екнуло сердце. Я подошла к домофону, нажала кнопку. На экране была Лариса. Не одна. С ней стоял какой-то мужчина в черном пальто. Я не открыла. Я подождала. Через минуту раздался звонок в квартиру. Громкий, настойчивый.
— Не открывай, — сказал Дима, выходя из спальни. Он был уже одет.
— Почему?
— Потому что она не одна. Я не знаю, кто с ней.
— А я знаю. Это адвокат.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что она вчера сказала. «Позвоним адвокату, он объяснит тебе, что ты никто». Вот она и позвонила.
Дима побледнел.
— Не открывай.
— Открою, — сказала я. — Мне нечего скрывать. У меня есть документы.
Я подошла к двери и открыла. На пороге стояла Лариса. Рядом с ней — мужчина лет пятидесяти, с портфелем, в очках. За их спинами маячил дядя Витя. Кати не было. Видимо, она уехала с Сергеем.
— Здравствуй, Настя, — сказала Лариса ледяным тоном. — Пустишь?
— Зачем вы пришли?
— Поговорить. По-хорошему. Видишь, я без скандала. С цивилизованным человеком.
Я отошла в сторону. Они зашли. Лариса сняла обувь. Я это отметила. Сегодня она была умнее. Мужчина в пальто представился:
— Алексей Викторович, адвокат. Меня пригласила Лариса Сергеевна для консультации.
— Консультации по чему? — спросила я.
— По вопросу раздела имущества, — адвокат говорил спокойно, как будто это было что-то обычное. — Ваш муж, Дмитрий, имеет право распоряжаться своей долей. И если он примет решение, мы можем обсуждать варианты.
— Какие варианты? — из коридора вышел Дима. — Я не собираюсь ничего делить.
— Дмитрий, — Лариса повернулась к сыну. — Ты ничего не понимаешь. Эта женщина тебя не достойна. Она вчера выгнала твою родную мать на ночь глядя. Ты хочешь жить с такой?
— Мам, это моя жена.
— Жена? — Лариса усмехнулась. — А кто тебе родил? Я. А кто тебя кормила-поила? Я. А кто дал деньги на свадьбу? Я. Ты мне обязан.
— Мы вернули тебе деньги за свадьбу, — сказала я. — Через год после брака. Ты помнишь?
— Помню, — Лариса скривилась. — И что с того? Деньги вернули, а душу — нет.
Адвокат открыл свой портфель и достал какие-то бумаги.
— Настя, — сказал он. — Я изучил ситуацию. У вас с Дмитрием общая собственность. Это бесспорно. Но ваша свекровь считает, что ваш вклад в приобретение квартиры был минимальным. Если дело дойдет до суда, суд будет учитывать, кто фактически платил по кредитам и ипотеке.
— Я платила, — сказала я. — У меня есть выписки из банка.
— Частично, — адвокат поправил очки. — Ваш муж платил больше.
— Потому что он работал на двух работах. А я на одной, но я сидела с ребенком, когда Сашка болел. Я вела хозяйство. Я готовила, убирала, стирала. Это тоже труд. И он тоже имеет цену.
— В суде это сложно доказать, — сказал адвокат.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они пришли не мириться. Они пришли меня запугать.
— Что вы хотите? — спросила я прямо.
— Мы хотим, — Лариса сделала шаг вперед, — чтобы ты выделила Кате комнату. Временно. Она родит, внук подрастет — и съедет. Год-два.
— Нет, — сказала я.
— Не перебивай, — Лариса подняла руку. — Катя с ребенком. Им негде жить. Общагу продают, мужа Сергея сокращают. Они в безвыходном положении. А у вас три комнаты. Вы вдвоем с Димой и Сашкой. Одну комнату можете отдать.
— Это не ваше дело, как мы распоряжаемся комнатами.
— Наше, потому что Дима мой сын, а Катя моя дочь, а ребенок — мой внук. И я не позволю, чтобы мои родственники страдали из-за твоей жадности.
— Жадности? — я не сдержалась. — Я жадная? Это я жадная? А кто вчера пришел без приглашения и потребовал, чтобы я купила еду на последние деньги? А кто сказал, что я никто? А кто сейчас привел адвоката, чтобы меня запугать? Это вы жадные. Вы хотите отобрать у нас квартиру.
— Никто не отбирает, — вмешался Дима. — Мам, зачем ты адвоката привела? Мы сами разберемся.
— Не разберетесь, — отрезала Лариса. — Она тебя под каблук засунула. Ты слова не можешь сказать без ее разрешения.
— Это неправда, — сказал Дима. Но сказал неуверенно.
Я смотрела на него и видела, как он мечется. С одной стороны — мать, с детства привыкшая командовать. С другой — жена, которая наконец перестала терпеть. Он не знал, что выбрать.
— Дима, — сказала я. — Скажи им сейчас. Скажи, что Катя не будет жить в нашей квартире. Что это не обсуждается.
— Насть, давай спокойно поговорим.
— Я спокойна. Скажи.
Дима посмотрел на мать. Лариса смотрела на него в упор. Ее взгляд давил.
— Сынок, — сказала она мягко. — Я же для тебя стараюсь. Для твоей же сестры. Неужели ты откажешь родной крови?
— Мам, — Дима опустил голову. — Мы не можем. Квартира маленькая. Сашке нужна своя комната.
— Сашка может спать с вами. Ему всего четыре. А Кате с ребенком нужна отдельная комната. Ты представляешь, что такое жить в общаге с младенцем?
— Она могла подумать об этом раньше, — сказала я. — Прежде чем рожать второго.
— Как ты смеешь? — Лариса взвизгнула. — Как ты смеешь обсуждать мою дочь?
— Я не обсуждаю. Я констатирую факт. Катя знала, что общагу продают. Знала, что у мужа проблемы. И все равно забеременела. Почему мы должны за это платить?
— Потому что вы семья! — Лариса кричала уже на весь подъезд. — Семья должна помогать!
— Помогать — да. Но не жить за наш счет. Вы можете снять им квартиру. Вы можете дать денег. Но вы не имеете права заселять их в нашу квартиру без нашего согласия.
— Ах, ты еще учить меня будешь! — Лариса схватилась за сердце. — Дима, мне плохо. Ты видишь, что она со мной делает?
Дима растерянно посмотрел на мать, потом на меня.
— Насть, может, мы обсудим это позже?
— Нет. Не позже. Сейчас. Ты должен сказать им нет.
— Но они же родственники...
— Я тоже родственница. Почему мои интересы не учитываются?
Адвокат, который все это время стоял в стороне и слушал, решил вставить слово.
— Позвольте мне, как юристу, прояснить ситуацию. У вас, Настя, и у вас, Дмитрий, равные права на квартиру. Прописать кого-либо без вашего обоюдного согласия невозможно. Если вы, Дмитрий, дадите согласие на регистрацию вашей сестры, это будет законно. А если вы откажете — тоже законно. Это ваше право.
— Слышишь, Дима? — сказала я. — Это мое право тоже. Я не даю согласия.
Лариса посмотрела на сына.
— Дим, ты позволишь ей решать за тебя?
— Мы решаем вместе, мам.
— Вместе? Ты вообще свое слово имеешь?
— Имею. И я говорю — нет. Пока нет. Мы не готовы.
Лариса замолчала. Адвокат закрыл портфель.
— Мне здесь больше нечего делать, — сказал он. — Лариса Сергеевна, ваш сын и невестка не дают согласия. Юридических рычагов нет.
— Ты ничего не понимаешь, — прошипела Лариса адвокату. — Я найду других рычагов.
Она повернулась ко мне.
— Ты еще пожалеешь, Настя. Обещаю. Ты думаешь, что победила? Нет. Это не конец. Я буду приходить. И приезжать. И звонить. И ты устанешь. Ты сдашься. Потому что я не отступлю.
— А я не сдамся, — сказала я. — Потому что это моя квартира. Моя. Я рожала на унитазе в съемной однушке, потому что у нас не было своего угла. Я не спала ночами, потому что боялась, что нас выгонят. Я не ела, чтобы купить Сашке коляску. Я прошла через ад. И теперь, когда у меня есть свой дом, никто не выгонит меня из него. Ни вы, ни кто-либо другой.
— Гордая, — Лариса криво усмехнулась. — Гордость до добра не доводит.
— Это не гордость. Это самоуважение. Вы бы попробовали, Лариса Сергеевна. Очень полезная вещь.
Лариса плюнула на пол. Прямо на новый ламинат. И вышла из квартиры. Адвокат — за ней. Дядя Витя, который все это время молчал и только наблюдал, покачал головой.
— Дура ты, Настя, — сказал он. — Врагов наживаешь.
— Это вы сами пришли воевать. Я просто защищаюсь.
Дядя Витя ушел. Дверь захлопнулась. Мы остались одни.
Дима стоял в прихожей и смотрел на плевок матери на полу.
— Я принесу тряпку, — сказал он.
— Нет, — сказала я. — Я сама. Я хочу, чтобы ты это запомнил. Твоя мать плюнула в нашем доме. В доме, где живет ее внук. Запомни это.
— Зачем ты так?
— Зачем я так? Затем, что ты до сих пор не понял, кто она на самом деле.
Я взяла тряпку, намочила, вытерла пол. Встала, выпрямилась.
— Знаешь, Дима, я думала, что квартира нас спасет. Думала, что когда у нас будет свой угол, все наладится. Мы будем счастливы. Но счастье — не в стенах. Счастье в том, кто эти стены делит с тобой.
— Я с тобой, Насть.
— Ты сегодня был не со мной. Ты был с ними. Ты колебался. Ты сомневался. Ты думал, не уступить ли маме. А если она придет завтра? Послезавтра? Ты опять будешь думать?
— Я научусь говорить нет.
— Нет, не научишься. Пока не захочешь сам.
Я пошла в спальню, собрала вещи Сашки, свои вещи. Не много. Только самое необходимое.
— Ты куда? — спросил Дима.
— К маме. Поживу у нее несколько дней.
— Зачем?
— Чтобы ты подумал. Понял, кого ты выбираешь. Если решишь, что я права — звони. Если решишь, что твоя мама права — мы разведемся. И квартиру я через суд поделю. У меня есть документы.
— Ты не можешь так поступить. У нас ребенок.
— Именно из-за ребенка я так поступаю. Я не хочу, чтобы он рос, глядя на то, как его мать унижают. И как его отец молчит.
Я взяла Сашку за руку. Он уже проснулся, испуганно смотрел на меня.
— Мы едем к бабушке, солнышко.
— А папа?
— Папа останется здесь. Подумает.
— Я тоже хочу с папой.
— Потом, малыш. Потом.
Мы вышли из квартиры. Дима стоял в дверях, бледный, растерянный.
— Насть, вернись.
— Когда ты позвонишь и скажешь, что мы команда. Что никто не будет указывать нам, как жить. Что ты защитишь меня и Сашку от любого, даже от своей матери. Тогда вернусь. А пока — прощай.
Я нажала кнопку лифта. Двери закрылись. Я смотрела на Диму через щель, пока они не сомкнулись. Он не побежал за мной. Не крикнул. Не остановил.
На улице было холодно. Сашка прижался ко мне.
— Мам, мы вернемся?
— Обязательно, солнышко. Только сначала папа должен вырасти. Стать сильным.
— А он вырастет?
— Не знаю, малыш. Очень на это надеюсь.
Я достала телефон. Написала сообщение своей маме: «Мам, можно мы поживем у тебя несколько дней?». Ответ пришел через минуту: «Конечно, доченька. Что случилось?». Я не стала объяснять. Слишком долго. Слишком больно.
Мы сели в такси. Я назвала адрес мамы. Водитель включил счетчик.
— Мам, — спросил Сашка. — А бабушка Лариса злая?
— Не злая, сынок. Просто она не умеет любить. Она думает, что любовь — это командовать. Но это не так. Любовь — это уважать.
— Я тебя уважаю, мама.
— И я тебя, сынок. Больше всех на свете.
Я смотрела в окно. Наш дом, наша новая квартира оставались позади. Свет горел в окне на четвертом этаже. Дима стоял у окна? Смотрел ли он вслед? Или уже звонил матери, жаловался на неблагодарную жену?
Я не знала. И в тот момент мне было все равно.
Я поняла одну простую вещь. Дом — это не там, где стены и крыша. Дом — это там, где тебя любят и уважают. А если этого нет — даже самая красивая квартира становится тюрьмой.
Такси повернуло за угол. Окно нашего дома исчезло. Я вытерла слезы и обняла Сашку покрепче.
Будь что будет. Я не сломаюсь. Я слишком долго строила свою жизнь, чтобы позволить кому-то ее разрушить. Даже если этот кто-то — моя собственная свекровь. Даже если этот кто-то — мой собственный муж, который не нашел в себе сил меня защитить.
Я сильная. Я справлюсь. А если Дима одумается — я его прощу. Но только если он действительно изменится.
А если нет — значит, не судьба.
И пусть тогда весь мир узнает, как наглые родственники ломают чужие семьи. И кто на самом деле прав, а кто нет.