Я положила на стол листок с телефоном соцслужбы. Просто бумажка с номером, который мне дали в больнице год назад. Я хранила его в ящике всё это время. Думала — не пригодится.
Отец сидел в кресле у окна. Перстень-печатка на правой руке тускло блеснул.
– Ты во всём виновата, – сказал он. Голос звучал буднично, но в нём была злоба. – Ты должна была уберечь меня от этой женщины. Ты же дочь. Ты обязана была видеть, что она собой представляет. А ты что? Только и делала, что скандалила и нос воротила. Если бы ты вела себя как нормальный человек, она бы не сбежала. И я бы не остался на улице. И инсульта бы не было.
Я молчала. Смотрела на его перстень. Тяжёлый, массивный, тускло-золотой. Символ власти, которую он не хотел терять даже сейчас. Даже лёжа на моём диване, даже доедая мою кашу.
Потом застегнула куртку. Взяла сумку.
– Ира, – голос его дрогнул. – Ира, не уходи.
Я открыла дверь и вышла на лестничную клетку. За спиной повисла тишина. Он не верил, что я уйду. Ждал, что я, как всегда, вернусь, обниму, скажу: «Ладно, пап, давай чай попьём».
Но я не вернулась.
И вот теперь я здесь. Сижу в своей квартире месяц спустя, смотрю в потолок и думаю: как вообще всё это началось? Как мы докатились до такого?
***
Три года назад я ещё верила, что у нас нормальная семья.
Мама умерла десять лет назад, и отец остался один. Мы с Андреем, моим младшим братом, по очереди приезжали к нему. Я – каждые выходные. Андрей – раза два в месяц, он жил в соседнем городе. Отец держался бодро. Ходил в парк, играл в шахматы с соседом, читал газеты. Иногда брюзжал, что мы редко звоним, но в целом было тихо и мирно.
А потом он позвонил мне и сказал, что хочет познакомить с кем-то.
– С кем? – удивилась я.
– С женщиной, – ответил он, и в голосе проскользнули нотки, которых я не слышала очень давно. Голос человека, который вдруг почувствовал себя молодым. – Её зовут Лариса. Мы познакомились в поликлинике. Она помогла мне талон взять, слово за слово... Она хорошая, Ира. Очень добрая.
Мне стало не по себе. Не то чтобы я была против – отец имел право на личную жизнь. Но что-то в его тоне насторожило. Слишком восторженный. Слишком доверчивый.
– Сколько ей лет? – спросила я.
– Тридцать два, – ответил отец.
Мне было тридцать семь на тот момент. Отцу – семьдесят.
– Пап, – осторожно начала я. – Ты уверен?
– А что такого? – тут же окрысился он. – Ты думаешь, старик не может быть счастлив? Думаешь, я уже списанный? Вот вы все так считаете! Только о себе и думаете, а на отца плевать!
Я проглотила всё, что хотела сказать. Решила: приеду, познакомлюсь, а там видно будет.
В следующие выходные я приехала к отцу. Лариса уже была там. Сидела на кухне, пила чай и смеялась над какой-то шуткой отца. Белые волосы, аккуратная укладка. Тяжёлый запах духов – приторный, настолько сильный, что у меня запершило в горле. Улыбка белозубая, слишком широкая, как с рекламного плаката. На вид можно было дать и двадцать восемь.
– Ирочка! – она всплеснула руками. – Как я рада! Виктор Петрович столько о вас рассказывал!
Она говорила так, будто мы были старыми подругами. Суетилась, наливала чай, подкладывала печенье. Отец смотрел на неё сияющими глазами. Я не видела его таким счастливым лет, наверное, десять.
Андрей, когда узнал, отреагировал спокойнее.
– Ну, может, и правда любовь, – сказал он по телефону. – Всякое бывает. Ты просто приглядывай.
И я приглядывала.
***
Первые месяцы всё было неплохо. Лариса переехала к отцу, и в квартире стало чище, вкуснее, уютнее. Она готовила, убирала, слушала его бесконечные истории про молодость. Он расцветал. Даже одеваться стал аккуратнее, купил новые рубашки.
Я почти успокоилась. Думала – пронесло.
А потом пропали мамины драгоценности.
Я приехала в субботу, и бросилось в глаза: на комоде, где всегда стояла мамина шкатулка, было пусто. Старая деревянная шкатулка с выцветшим бархатом внутри. Там лежали серьги с изумрудами – бабушкин подарок маме. И кольцо. И кулон.
– Пап, – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А где мамина шкатулка?
Отец устроился в кресле перед телевизором. Даже не обернулся.
– Я подарил Ларисе, – сказал он ровно. – Ей очень понравились серьги. А что? Лежали без дела. Мама же всё равно не носит уже.
У меня перехватило дыхание. Мама не носит, потому что её нет десять лет.
– Это память, пап, – сказала я. – Это бабушкины серьги.
– Вот именно, – кивнул он. – А Лариса мне ближе, чем бабушка, которая умерла тридцать лет назад. Что ты так смотришь? Это мои вещи. Я могу распоряжаться, как хочу.
Я хотела возразить. Но тут вошла Лариса. В ушах у неё покачивались те самые изумрудные серьги.
– Ой, Ира, – она улыбнулась. – Не переживайте, я их очень берегу. Виктор Петрович такой щедрый. Такой заботливый.
Она подошла к отцу и поцеловала его в макушку. Он расплылся в улыбке. На пальце у Ларисы я заметила новое кольцо. Не мамино – мамино было тоньше и изящнее. Это кольцо явно покупали недавно. В ювелирном. За большие деньги.
Я ничего не сказала. Подошла к комоду, взяла шкатулку – внутри ещё лежали кольцо и кулон, их Лариса не надела. Сунула под мышку.
– Ты куда? – спросил отец.
– Это мамино, – сказала я. – Остальное ты уже раздарил.
И вышла. Лариса что-то защебетала за спиной, но я уже не слушала.
Той же ночью я позвонила Андрею.
– Он дарит ей всё подряд, – сказала я. – Мамины вещи. Деньги. Я боюсь спрашивать, что дальше.
– А что мы можем? – Андрей был расстроен, но беспомощен. – Он взрослый человек. Мы не можем запретить ему делать подарки.
– Но это ненормально! – почти крикнула я. – Она вытягивает из него всё!
– Ир, – сказал он. – Он нам не простит, если мы сейчас устроим скандал. Ты же знаешь его характер. Скажешь поперёк – вычеркнет из жизни.
Я знала. Именно этого и боялась.
Через месяц отец переписал на Ларису машину. Ещё через два – я заехала без звонка и застала их за разговором о продаже квартиры.
– Мы решили купить домик за городом, – сказала Лариса, размешивая сахар в чашке. – Свежий воздух, природа. Виктору Петровичу полезнее. Да и квартира большая, зачем нам одним столько места?
– А на кого оформлять будете? – спросила я, глядя на отца.
Он поджал губы.
– Это не твоё дело.
– Пап, – я села напротив. – Это серьёзный шаг. Квартира – единственное, что у тебя есть. Подумай.
– Я уже подумал! – рявкнул он. – И хватит меня учить! Ты думаешь, я в маразме? Думаешь, старый дурак, не понимаю, что делает? Тебе лишь бы деньги мои контролировать! Лариса права была. Вам с Андреем только наследство и нужно.
Я посмотрела на Ларису. Она сидела с абсолютно невинным лицом. Только в уголках губ пряталась улыбка.
– Пап, – сказала я тихо. – Ты правда так думаешь? Что мне нужны твои деньги?
– А что ещё? – он отвернулся. – Мать бы вас не узнала. Родного отца готовы по миру пустить.
Я встала. Руки дрожали. Внутри всё кипело, но я понимала: сейчас скажу что-то резкое – и мосты будут сожжены.
– Хорошо, – сказала я. – Делай что хочешь. Но когда всё рухнет, не приходи ко мне.
Отец даже не посмотрел в мою сторону. Лариса поправила серёжку. Изумруд блеснул в электрическом свете.
Я ушла. Дверью хлопнула так, что штукатурка посыпалась.
Андрей звонил потом. Говорил, что пытался поговорить с отцом, но тот трубку бросил. Мы были бессильны.
Через две недели они поженились. Меня на роспись не позвали.
Я узнала об этом случайно. Соседка сказала.
***
Прошло полгода. Я старалась не думать об отце. Работала, общалась с друзьями. Андрей говорил: «Отпусти. Это его жизнь». Я пыталась.
А потом мне позвонила тётя Вера, соседка отца снизу.
– Ира, – голос у неё был взволнованный, сбивчивый. – Ты только не пугайся. Отца твоего на скорой увезли. Инсульт вроде. Я услышала грохот, поднялась, а он на полу лежит. Я скорую вызвала. И знаешь что ещё...
Она замолчала.
– Что? – спросила я. Сердце заколотилось.
– Квартира-то пустая, Ир. Вообще пустая. Ни мебели, ни вещей. И Ларисы этой нет. Говорят, продал он квартиру. А деньги ей отдал.
Я стояла посреди офиса с телефоном в руке и не могла пошевелиться.
– В какой больнице? – только и спросила я.
В городскую я приехала через сорок минут. К отцу не пускали. Реанимация. Я сидела в коридоре одна.
Вышел врач. Сказал: инсульт. Восстановление будет долгим. Речь нарушена. Левая сторона парализована частично. Нужен уход. Постоянный.
Я позвонила Андрею. Рассказала всё – про звонок тёти Веры, про пустую квартиру, про Ларису.
– Я приеду завтра, – сказал он. – С работы отпрошусь.
– Надо подавать заявление в полицию, – сказала я.
– Подадим. Вместе.
Андрей приехал на следующий день. Мы сходили в полицию, написали заявление. А потом сидели в коридоре больницы и ждали. Врач сказал то же, что и вчера: реабилитация долгая, нужен постоянный уход.
– Можно в интернат, – начал брат.
– Нет, – я покачала головой. – Он не переживёт. Я заберу его к себе.
– Ир, – он нахмурился. – Ты уверена? Он же тебя... Ты помнишь, что он говорил?
– Помню, – сказала я. – Но он мой отец.
Через две недели, когда отец уже лежал у меня дома и учился заново держать ложку, позвонил следователь.
– Ирина Викторовна, мы проверили Ларису Сергеевну Ковалёву. Три судимости за мошенничество, брачные аферы. Ваш отец – четвёртый по счёту. И кредит на нём висит. Пятьсот тысяч. Она оформила онлайн по его паспорту.
Я сидела на кухне и смотрела на отца через открытую дверь. Он спал. Худой, беспомощный.
– Её найдут? – спросила я.
– В розыске. Но гарантий никаких.
– Спасибо, – сказала я.
И положила трубку.
***
Следующий год я не жила. Я существовала.
Отец лежал в моей квартире. Сначала почти не двигался. Потом начал разрабатывать руку. Я варила каши, делала массаж, нанимала логопеда. Деньги таяли. Андрей помогал сколько мог, но у него своя семья, кредит, двое детей.
Я продала дачу. Потом продала мамино кольцо и кулон – то, что осталось в шкатулке. Теперь ушли и они. Память обратилась в деньги. В лекарства. В массажиста.
Когда деньги кончились, я продала машину. Ту, на которой ездила десять лет. Старенькую, но надёжную. Ту, что возила меня на работу, на дачу, в отпуск. Я помню, как отдавала ключи новому владельцу. Рука не дрожала. Только потом, уже дома, я села на кухне и смотрела в одну точку минут сорок.
Но и эти деньги ушли. Реабилитация после инсульта – бесконечные траты. Массажисты, лекарства, специальное питание. Я устроилась на вторую работу – вечерами подрабатывала в бухгалтерии одной фирмы, удалённо. Спала по четыре часа.
Андрей приехал через полгода. Увидел меня в коридоре – осунувшуюся, с серым лицом. Увидел отца, тот капризничал так, что сиделка, которую я наняла на дневные часы, уже грозилась уволиться.
– Ир, – сказал Андрей, когда мы вышли на кухню. – Так дальше нельзя. Ты себя угробишь.
Я молчала.
– Может, интернат? – спросил он тихо.
– Нет, – сказала я. – Пока нет.
И продолжила варить кашу.
Отец поправлялся. Медленно, но верно. Через полгода он уже мог ходить с палочкой. Ещё через три – говорить короткими фразами. Характер возвращался вместе с речью. Ворчливый. Требовательный. Капризный.
– Каша холодная, – бросал он, отодвигая тарелку.
– Сейчас подогрею, – говорила я.
– Опять пересолено. Ты вообще готовить не умеешь.
– Извини, пап.
Он никогда не говорил «спасибо». Ни разу за весь год. Я ждала. Думала, может, стесняется. Может, потом. Может, когда совсем поправится, скажет: «Ира, прости меня. Ира, ты святая».
Не сказал.
И вот год спустя после инсульта, когда он уже уверенно держал ложку и мог читать газеты, я услышала то, что сломало меня окончательно.
Был вечер. Я пришла со второй работы. Уставшая, выжатая, как лимон. Отец сидел в кресле у окна. По телевизору шла какая-то передача. Андрей приехал в гости – редкий случай, но сегодня у него получилось.
– Ира, – сказал отец, и в голосе его я услышала что-то новое. Не слабость. Злобу. – Я тут подумал.
– О чём, пап?
– О том, что произошло, – он развернулся ко мне всем телом. Правая рука с перстнем легла на подлокотник. – О Ларисе.
Я напряглась. Андрей замер с чашкой в руке.
– Ты во всём виновата, – сказал отец спокойно, почти буднично. – Ты должна была уберечь меня от этой женщины. Ты же дочь. Ты обязана была видеть, что она собой представляет. А ты что? Только и делала, что скандалила и нос воротила. Если бы ты вела себя как нормальный человек, она бы не сбежала. И я бы не остался на улице. И инсульта бы не было.
Я не верила своим ушам.
– Пап, – тихо сказал Андрей. – Ты что несёшь?
– А ты молчи! – отец стукнул кулаком по подлокотнику. – Ты тоже хорош! Брат называется. Где ты был? Почему не вмешался? Вам обоим плевать на меня. Деньги вам нужны были. Квартиру не поделили, вот и бесились.
Я молчала. Смотрела на его перстень. Тяжёлый, массивный, тускло-золотой. Символ власти, которую он не хотел терять даже сейчас. Даже лёжа на моём диване, даже доедая мою кашу.
Я вспомнила, как отдавала ключи от машины новому владельцу. Договор купли-продажи. Сорок минут в пустой кухне.
Вспомнила шкатулку. Мамины серьги. «Она всё равно не носит».
Вспомнила, как мы с Андреем тряслись в коридоре реанимации. Как я учила отца заново говорить – по слогам, как ребёнка. Как растирала его непослушную руку.
И слова следователя: «Четвёртый по счёту».
– Пап, – сказала я, и голос мой прозвучал глухо, – ты правда так думаешь?
– Да! – выкрикнул он. – Я думаю, что ты неблагодарная эгоистка! Всегда была такой! Я тебя вырастил, я тебе жизнь дал, а ты не смогла уберечь меня от мошенницы! Ты должна мне по гроб жизни!
На этих словах я встала. Ноги были ватные, но голова ясная. Я подошла к столу, выдвинула ящик. Достала листок бумаги и ручку. Написала номер – телефон социальной службы, который мне когда-то дали в больнице, ещё в первые дни после инсульта. На всякий случай. Я хранила его в ящике весь этот год. Ни разу не звонила. Думала – не пригодится.
Я положила листок на стол.
– Что это? – спросил отец.
– Телефон соцслужбы, – сказала я. – Позвони. Или Андрей позвонит. Оформят в интернат. Там уход, питание, врачи. Лучше, чем я.
Он смотрел на меня, и в глазах его медленно проступало осознание.
– Ты... ты правда бросаешь меня? В интернат?
– Я не бросаю, – сказала я. – Я просто больше не могу. Я год жила ради тебя. Я продала дачу. Продала мамины вещи. Продала машину. Я сплю по четыре часа. Я похудела на восемь кило. А ты даже спасибо не сказал. Ты обвинил меня в том, что сделала какая-то уголовница. И я больше не могу, пап. Физически не могу.
– Но я же твой отец! – он почти кричал.
– Да, – ответила я. – Ты мой отец. И именно поэтому я не вышвырнула тебя на улицу сразу, а дала номер соцслужбы. Всё, что могла, я сделала. Теперь твоя очередь.
Я взяла сумку. Накинула куртку. Андрей смотрел на меня во все глаза, но молчал. Кажется, он понимал. Может быть, даже завидовал.
– Ира, – сказал отец, и голос его дрогнул. – Ира, не уходи.
Впервые за всё время. Дрогнул. Но было поздно.
Я подошла к двери. Остановилась на секунду.
– Когда надумаешь насчёт интерната – звони Андрею. Он поможет.
И вышла.
За спиной повисла тишина. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу. Вечер был холодный, но я не чувствовала холода. Внутри была пустота. И в этой пустоте вдруг стало легче. Совсем чуть-чуть. Но легче.
Я больше никому ничего не должна.
***
Прошёл месяц. Я вернулась в свою квартиру. Сделала косметический ремонт – просто перекрасила стены, чтобы забыть тот год. Отцовскую палку и очки передала Андрею – пусть отвезёт в интернат. На работу хожу пешком – машины нет, но это даже полезно. Кредиты висят, я потихоньку гашу.
Андрей звонит часто. Рассказывает, что отец жалуется на всё подряд – кормят невкусно, сосед по палате храпит, сиделки грубые. И каждый раз одно и то же: «Почему Ира не едет?»
– Может, навестишь? – спрашивает Андрей.
– Может, – отвечаю я.
Но не еду. Пока не могу.
Иногда по ночам я смотрю в потолок и думаю. О старом человеке в казённой палате. О его перстне на скрюченных пальцах. О голосе, который дрогнул в самый последний момент: «Ира, не уходи».
Может быть, я перегнула. Может быть, нужно было выдохнуть и остаться. Дать ему ещё один шанс. В конце концов, он же мой отец. Он вырастил меня. Он носил меня на плечах. Он учил кататься на велосипеде.
А потом я вспоминаю тот вечер. «Ты во всём виновата». «Неблагодарная эгоистка». «Ты должна мне по гроб жизни».
И всё встаёт на свои места.
Но покоя нет. Я не знаю, что правильнее – терпеть до конца или уметь остановиться. Я не знаю, простила бы меня мама. Я не знаю, прощу ли себя сама.
Я лежу в темноте и слушаю, как за окном шумит ветер. Завтра будет новый день. Может быть, завтра я ему позвоню. А может быть, нет.