Телефон завибрировал в половине третьего ночи.
Я не сразу поняла, что это не будильник. Лежала лицом в подушку, слышала этот далёкий дрожащий звук и думала во сне, что это какая-то труба лопнула где-то в доме. Потом разлепила глаза.
На экране светилось: «Номер не определён».
Обычно я такие не беру. Ночью — тем более. Но что-то заставило меня нажать на зелёную кнопку. Может, тот инстинкт, который срабатывает, когда человек чувствует: вот сейчас что-то изменится.
— Алло, — сказала я хрипло.
— Здравствуйте. Вы — Марина Сергеевна Волкова?
Голос женский, деловой, чуть усталый. Такой голос бывает у людей, которые работают в ночную смену и давно перестали удивляться тому, кому звонят.
— Да, я.
— Городская клиническая больница номер семь, приёмное отделение. Меня зовут Оксана Павловна, я старшая медсестра. Вам нужно приехать и забрать мужа. Он поступил к нам около часа назад, состояние стабильное, но нам необходимо ваше присутствие для оформления документов и сопровождения при выписке.
Я села на кровати.
— Подождите. Какого мужа?
Короткая пауза.
— Волков Дмитрий Андреевич. В документах указан ваш номер как контактный — «жена, Марина».
— Я не замужем, — сказала я.
Пауза стала длиннее.
— То есть вы не являетесь супругой Волкова Дмитрия Андреевича?
— Нет. Я вообще не замужем. У меня нет мужа.
— Понятно. — Оксана Павловна произнесла это совершенно ровно, без малейшего удивления, как будто подобное случалось с ней трижды за смену. — Извините за беспокойство. Номер, вероятно, записан ошибочно.
— Подождите, — сказала я, и сама не поняла, зачем. — А что с ним случилось? С этим Волковым?
— Я не могу разглашать информацию о пациенте лицам, не являющимся родственниками.
— Нет, я понимаю. Просто… он живой?
— Да. Состояние стабильное.
— Хорошо. Ладно. Извините.
Я нажала отбой и долго смотрела в темноту.
Волков Дмитрий Андреевич.
Дима Волков.
Я не слышала это имя восемь лет.
---
Уснуть, конечно, не получилось.
Я лежала и смотрела в потолок, где фонарь с улицы рисовал длинную косую полосу. Думала о том, как устроена память. Как она хранит некоторые вещи не в виде мыслей, а в виде чего-то телесного — запах, звук, ощущение ткани под пальцами. Я восемь лет не думала о Диме Волкове сознательно. А сейчас вдруг почувствовала запах его куртки — кожа и чуть-чуть бензина, он тогда только купил первую машину и сам менял масло, хотя понятия не имел как.
В три ночи я встала, включила чайник и села за кухонный стол.
Мы не виделись с того дня, когда я забрала из его квартиры свои вещи. Три коробки и фикус в горшке. Он стоял у окна и смотрел во двор, пока я грузила всё это в такси. Не предложил помочь. Я не попросила. Мы оба к тому моменту уже всё сказали — и даже то, чего говорить не стоило.
Мы не были женаты. Прожили вместе четыре года, но расписаться так и не собрались. Всё время находились какие-то причины отложить — то ремонт, то работа, то «давай после лета». После последнего лета я ушла.
Почему он записал меня как жену?
И когда?
Чайник щёлкнул. Я налила кипятку в кружку, бросила пакетик чая и долго держала ладони на горячих стенках.
Может, это старая запись. Может, он никогда не менял контакты в телефоне. Может, просто не подумал.
А может, подумал.
Я встряхнула головой. Это была глупость. Прошло восемь лет. У него наверняка давно есть другая жизнь, другая женщина, может, настоящая жена и дети. Просто не обновил записи в телефоне, вот и всё.
Я взяла кружку и пошла обратно в кровать.
В четыре утра я уже одевалась.
---
Седьмая больница находилась на другом конце города, минут сорок на машине. Я поймала такси и всю дорогу смотрела в окно на пустые улицы, на редкие светофоры, которые переключались в никуда.
Зачем я туда еду — я и сама не могла бы объяснить внятно.
Из любопытства? Из какого-то незаконченного чувства, которое восемь лет лежало на дне и вот теперь поднялось?
Я сказала себе: просто убедиться, что жив. Это нормально — убедиться, что человек, которого ты когда-то любила, жив. А потом уйти.
Приёмное отделение светилось холодным белым светом. Пахло хлоркой и чем-то металлическим. За стойкой сидела немолодая женщина в голубом халате и заполняла какие-то бумаги.
— Мне звонили, — сказала я. — Насчёт Волкова Дмитрия Андреевича. Я Волкова Марина Сергеевна.
Женщина подняла голову.
— Вы жена?
— Нет. Но мне звонили. Сказали, мой номер у него как контактный.
— Понятно. — Она снова опустила взгляд в бумаги. — Он в третьей палате, в коридоре направо. Но я должна предупредить — он в сознании, состояние нетяжёлое, просто сотрясение и рёбра. Двое суток понаблюдаем и, скорее всего, выпишем.
— Я могу зайти?
— Ночью не положено. — Пауза. — Но он не спит. Я видела, свет горит. Идите, раз приехали.
---
Я постучала и, не дождавшись ответа, толкнула дверь.
Палата была на двоих, но вторая кровать пустовала. Он лежал у окна, с поднятым изголовьем, и смотрел в маленький экран телефона. На виске — пластырь. Под правым глазом — тёмный отёк, который завтра станет полноценным фингалом.
Он поднял взгляд.
Мы смотрели друг на друга секунды три, наверное. Или тридцать. Я не могла сказать.
— Марина, — сказал он наконец. Голос хриплый — или он всегда так говорил ночью, я уже не помнила.
— Привет, — сказала я.
— Ты приехала.
— Мне позвонили. Я была записана как жена.
Он чуть прикрыл глаза.
— Я знаю.
— Зачем?
Молчание.
— Можно я сяду? — спросила я.
— Да. Конечно.
Я придвинула к кровати единственный стул и села. Посмотрела на его руки — правая была перебинтована чуть ниже локтя. На виске под пластырем угадывался шов.
— Что произошло?
— Авария. Несерьёзная. Я не виноват — меня сзади ударили на светофоре. Но голова приложилась о стекло, и рёбра…
Он сморщился, когда попытался сменить положение.
— Тихо, — сказала я автоматически. — Не двигайся лишний раз.
— Ты звучишь как медсестра.
— Я звучу как человек с элементарным здравым смыслом.
Он улыбнулся. Улыбка получилась кривоватой из-за отёка, но узнаваемой. Та самая — чуть с одной стороны, с ямочкой, которую я когда-то так хорошо знала.
— Восемь лет, — сказал он.
— Восемь, — подтвердила я.
— Ты хорошо выглядишь.
— Дима, не надо.
— Что?
— Вот этого. Я приехала убедиться, что ты жив. Ты жив. Это хорошо.
— И уедешь?
— Скорее всего.
Он помолчал.
— Я не менял запись в телефоне, — сказал он. — Специально.
Я не ответила.
— Я понимаю, что это звучит… странно. После восьми лет.
— Это звучит нездорово, Дима.
— Может быть. — Он смотрел в потолок. — Но я оставил. Я думал: если со мной что-то случится — позвонят тебе. Я не хотел, чтобы звонили кому-то другому.
— У тебя нет никого другого?
— Родители умерли. Ты знаешь. Сестра в Новосибирске, мы почти не общаемся. — Пауза. — Женщины были. Но записывать некого.
— Это не моя ответственность, Дима.
— Я знаю, что не твоя. — Голос у него не изменился, остался ровным. — Я не прошу ответственности. Я просто объясняю, почему запись не менял.
Я встала, подошла к окну. За стеклом было темно и пусто — стоянка, несколько машин, фонарь. Больничный двор в четыре утра выглядит особенно одиноко.
— Ты помнишь, — сказала я в стекло, — как мы поругались в последний раз?
— Помню каждое слово.
— Я сказала тебе очень злые вещи.
— Да.
— Некоторые из них были несправедливые.
— Некоторые были справедливые.
Я повернулась.
— Ты никогда мне этого не говорил.
— Ты не спрашивала. И потом, ты уже уходила. — Он снова попытался сменить позу и поморщился. — Время для разговора было не самое лучшее.
Я вернулась на стул.
— Что у тебя с рёбрами?
— Два сломаны. Говорят, само срастётся, если не буду делать глупостей.
— Это значит — тебе надо лежать и не двигаться?
— В общих чертах.
— И сколько?
— Выпишут послезавтра. Дальше дома.
— Один?
Он посмотрел на меня.
— Ты предлагаешь помочь?
— Нет, — сказала я. — Я просто спрашиваю.
— Один.
Я помолчала. За дверью прошли чьи-то шаги, позвякало что-то металлическое — каталка или штатив. Больница жила своей ночной жизнью.
— Расскажи мне, — сказала я вдруг. — Последние восемь лет. Что было.
Он удивлённо приподнял бровь — ту, над которой не было пластыря.
— Зачем тебе?
— Просто хочу знать. Мы сидим тут, четыре утра, мне всё равно не спать. Расскажи.
---
Он рассказывал долго. Я не перебивала.
Через год после того как я ушла, он поменял работу — из той конторы, где работал инженером, перешёл в небольшую частную компанию, проектировали что-то промышленное, я не очень поняла, что именно. Зарабатывал лучше. Купил квартиру — не ту, где мы жили, другую, в другом районе. Был с одной женщиной почти три года, потом расстались — она хотела замуж, он не был готов, всё стандартно. После этого — никого серьёзного.
— Ты так и не женился, — сказала я.
— Нет.
— Почему?
Он помолчал.
— Не знаю. Несколько раз казалось, что вот — но каждый раз что-то было не так. Я не могу объяснить точнее.
— Попробуй.
— Марина.
— Что?
— Ты понимаешь, что ты спрашиваешь?
Я понимала. Я спрашивала именно то, что спрашивала.
— Понимаю.
Он долго молчал.
— Я сравнивал, — сказал он наконец, тихо. — Это глупо, я знаю. Это вообще нечестно по отношению к другим людям. Но я сравнивал. И всегда было что-то, чего не хватало.
— Чего?
— Ощущения. Что человек — свой. Совсем свой. Как ты была.
Я смотрела на его перебинтованную руку.
— Я ушла, Дима.
— Я знаю.
— Это тоже была я. Та, которая ушла.
— Я знаю и это.
— И ты всё равно восемь лет держал мой номер как «жена»?
— Да.
Я встала опять. Прошлась по палате — три шага туда, три обратно. Маленькая комната, запах больницы, человек в кровати, которого я когда-то знала лучше, чем себя, а теперь знаю хуже, чем соседа по лестничной клетке.
— Расскажи мне про себя, — сказал он. — Я рассказал. Теперь ты.
— Зачем?
— По той же причине. Четыре утра. Всё равно не спать.
Я снова села.
---
Я рассказывала тоже долго.
Первый год после разрыва был тяжёлым — не из-за него, а потому что мне было тридцать два, и я вдруг поняла, что совершенно не знаю, чего хочу от жизни. Четыре года я жила в рамке «мы», и когда рамка исчезла, оказалось, что внутри я не очень-то разбираюсь.
Потом стало лучше. Я сменила работу — ушла из бухгалтерии, где сидела десять лет, и пошла на курсы дизайна. Сначала из-за интереса, потом оказалось — хорошо получается. Сейчас работаю на себя, несколько постоянных клиентов, всё нормально.
— Интерьеры? — спросил он.
— Графика. Полиграфия, иногда веб. Не монументально, но мне хватает.
— Ты всегда хорошо рисовала.
— Я почти не рисовала при тебе.
— Я помню альбом. Ты прятала его в шкафу.
Я удивилась — не то что он помнил, а то, что я сама об этом забыла.
— Да. Прятала. Не знаю почему.
— Стеснялась?
— Наверное.
Он кивнул. Смотрел на меня — внимательно, спокойно, без того напряжения, которое было в последние месяцы, когда мы ещё жили вместе и каждый взгляд что-то значил.
— Ты замужем? — спросил он.
— Нет.
— Есть кто-то?
— Нет. — Пауза. — Было. Два года назад закончилось. Без трагедий — просто не то.
— Понятно.
Мы помолчали. За окном начало чуть светлеть — та первая, едва заметная серость, которая ещё не рассвет, но уже не полная темнота.
— Дима, — сказала я.
— Что?
— Зачем ты это всё сохранял? Реально — зачем? Восемь лет — это большой срок. Это не «не обновил записи». Это решение.
Он помолчал долго. Потом сказал:
— Мне было хорошо с тобой. По-настоящему хорошо. Не идеально — у нас всякого хватало. Но хорошо. И я не мог… вот так взять и стереть. Как будто этого не было.
— Это было. Но это закончилось.
— Я знаю, что закончилось.
— Тогда зачем?
— Марина. — Он посмотрел прямо на меня. — Я не жил в прошлом. Я жил нормально. Работал, встречался с людьми, пробовал строить что-то новое. Но этот номер… это было как — не знаю. Как закладка в книге. На том месте, где я остановился.
— Но книгу надо либо дочитать, либо закрыть.
— Или открыть снова с того места.
Тишина.
Снаружи послышались шаги. В коридоре кто-то прошёл, зазвенело опять. Я посмотрела на часы — начало шестого.
— Мне надо идти, — сказала я.
— Да.
— У тебя есть что поесть дома? Когда выпишут?
— Разберусь.
— Дима. Есть что поесть?
Он чуть усмехнулся.
— В холодильнике что-то было. Уже не помню что.
— Я оставлю свой номер на посту. Если что-то понадобится — позвони. — Я встала, подобрала куртку. — Только по делу.
— По делу, — повторил он серьёзно.
— И поменяй запись в телефоне. У тебя же есть сестра в Новосибирске?
— Есть.
— Вот и запиши её. Или найди кого-то, кто ближе. Восемь лет — это слишком долго, чтобы тревожить человека в половине третьего ночи.
— А если я скажу, что рад, что позвонили тебе?
Я остановилась у двери.
— Не говори. Пока не говори.
— Хорошо.
Я вышла. В коридоре пахло больницей и утром — тем особым запахом, который бывает в учреждениях на рассвете, когда ночная смена ещё не ушла, а дневная ещё не пришла, и всё немного подвешено между двумя состояниями.
За стойкой сидела другая медсестра — молодая, сонная. Я попросила листок бумаги и написала свой номер телефона.
— Это для Волкова из третьей палаты. Если ему что-то понадобится.
Она взяла бумажку, кивнула. Я вышла на улицу.
---
Город ещё спал, но уже начинал просыпаться. Первые машины, первые люди с собаками. Небо на востоке из тёмно-серого становилось светло-серым.
Я поймала такси и сидела молча всю дорогу.
Восемь лет. Закладка в книге. Это было глупо, и сентиментально, и немного странно — и при этом я понимала, что он имел в виду. Потому что где-то на дне у меня тоже лежало что-то похожее. Не тоска, не любовь — что-то другое. Незакрытый вопрос. Книга, которую не дочитала.
Дома я легла на кровать не раздеваясь, обняла подушку и немного подремала.
В десять утра мне написала незнакомая сестра в Новосибирске — оказывается, он попросил её связаться со мной и сказать спасибо. Она написала: «Вы, наверное, та самая Марина? Он о вас рассказывал. Спасибо, что приехали».
Я долго смотрела на это сообщение.
«Та самая Марина».
---
Он позвонил через три дня после выписки.
Я узнала голос раньше, чем он успел представиться.
— Это по делу, — сказал он сразу. — Ты сказала — только по делу.
— Говори.
— У меня кончился хлеб. И вообще почти всё. Я не могу нормально ходить — рёбра, если я нагибаюсь…
— Дима.
— Что?
— Это не дело. Это хлеб.
— Я понимаю. Но ты сказала позвонить, если что-то понадобится.
— Я сказала — если что-то понадобится.
— Вот понадобилось.
Я помолчала. Потом спросила:
— Список есть?
— Могу составить.
— Составь. Скинь в сообщении. Я после двух освобожусь.
Молчание. Потом:
— Марина.
— Что?
— Спасибо.
— Это хлеб, Дима. Не благодари за хлеб.
Я нажала отбой и уставилась в экран рабочего монитора, где стоял недоделанный макет для клиента. Синие прямоугольники, незаполненные места под текст.
Через пять минут пришло сообщение. Список на двенадцать позиций — хлеб, молоко, яйца, что-то ещё по мелочи. И в конце, через тире: «— и спасибо. Я знаю, что ты сказала не благодарить».
Я закрыла список и вернулась к макету.
Синие прямоугольники. Незаполненные места.
Иногда в жизни бывает именно так — вроде всё распланировано, всё по местам, и вдруг в половине третьего звонит телефон. И оказывается, что какое-то место всё-таки осталось незаполненным. И непонятно ещё, хорошо это или нет — просто факт.
Я сохранила макет и начала собирать сумку.
---
Он открыл дверь сам — в джинсах и домашней футболке, двигался осторожно, придерживая правый бок. Под глазом синяк уже пожелтел по краям — заживало.
— Заходи, — сказал он.
Я зашла. Квартира была незнакомая — другая, не та, где мы жили. Светлее, что ли. Книги на полках — много, больше, чем я помнила. На подоконнике — небольшой кактус в глиняном горшке.
— Кактус, — сказала я.
— Да. Я плохо умею ухаживать за растениями.
— Я помню.
Я прошла на кухню, начала разбирать пакет. Он встал в дверях — смотрел, как я раскладываю продукты по полкам, привычным движением, которое само вернулось, как будто восемь лет — это просто пауза, и ничего особенного не случилось.
— Марина.
— Молчи. — Я поставила молоко в холодильник, повернулась. — Ты ел сегодня?
— С утра что-то было.
— Что?
— Не помню. Кажется, печенье.
— Дима. — Я посмотрела на него долго. — Ты взрослый человек.
— Мне больно нагибаться к нижней полке.
— Тогда скажи, что тебе сварить. Пока я здесь.
Он помолчал. Потом сказал:
— Суп. Если не сложно. Я давно не ел нормального супа.
— Что есть в холодильнике из мяса?
— Курица. Я купил в прошлый раз, до аварии. Ещё должна быть.
Я открыла холодильник, нашла курицу, нашла морковку и картошку, лук. Не спрашивая, начала варить.
Он сел за кухонный стол и смотрел.
— Ты рисуешь сейчас? — спросил он.
— Работаю. Я тебе говорила — графика, дизайн.
— Нет, я имею в виду для себя. Альбом.
Я почистила луковицу, порезала.
— Иногда. Не очень часто. Когда есть время.
— Ты всегда говорила, что нет времени.
— Его и нет. Но я рисую.
— Это хорошо.
Я поставила кастрюлю на огонь.
— Ты чай хочешь?
— Хочу.
Я включила чайник. Он встал, осторожно, и пошёл к полке — чашки, чай, всё как у нормального человека. Достал две чашки, поставил на стол.
— Дима, — сказала я в спину ему.
— Что?
— Зачем ты рассказал сестре про меня? Что я «та самая Марина»?
Он повернулся.
— Я много кому рассказывал. Это не секрет.
— Что рассказывал?
— Что была женщина, с которой было хорошо. Что мы расстались. Что я об этом жалею.
— Всё это время жалел?
— Не каждый день. Но — да.
Вода в кастрюле начала закипать. Я бросила курицу, убавила огонь.
— А почему не написал? Не позвонил? За восемь лет.
— Потому что ты ушла. — Он сел обратно. — Ты же ушла, Марина. Это было твоё решение. Я не имел права навязываться.
— Но номер оставил.
— Номер оставил. — Он усмехнулся. — Я же говорю — противоречивый человек.
— Я помню.
Чайник закипел. Я разлила чай, поставила кружку перед ним. Он обхватил её ладонями — тем же жестом, которым я держала свою кружку в ту ночь на кухне, когда не могла уснуть после звонка.
Мы пили чай и молчали.
Не то молчание, которое бывает, когда не о чем говорить. То, которое бывает, когда говорить можно, но не нужно торопиться.
— Марина, — сказал он.
— Что?
— Я не прошу тебя вернуться. Я понимаю, что это не так работает. Восемь лет — это восемь лет.
— Тогда что?
Он посмотрел в чашку.
— Просто рад, что ты приехала. Что ты здесь сейчас. — Пауза. — Это глупо?
Я подумала.
— Нет, — сказала я. — Не глупо.
За окном шумел город. Суп начинал пахнуть — куриный бульон, лук, лавровый лист. Простой запах, домашний.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, придут ли снова — или сегодняшний день окажется просто точкой, после которой мы вернёмся каждый в свою жизнь, уже чуть более спокойными по отношению друг к другу.
Не знала — и это, как ни странно, было нормально.
Иногда не нужно знать заранее. Иногда достаточно просто сварить суп и выпить чай. А дальше — посмотреть.
— Суп будет готов минут через двадцать, — сказала я.
— Хорошо, — ответил он.
И улыбнулся — той самой улыбкой, с ямочкой, которую я когда-то так хорошо знала.
---
Я пришла на следующий день.
Сказала себе, что просто проверю — как он там, один с рёбрами. Это нормально, это гуманно. Это не значит ничего особенного.
Он открыл дверь и сказал:
— Я ждал.
— Не надо было ждать.
— Я знаю. Но всё равно.
Я зашла. На кухонном столе стояла пустая тарелка — значит, суп ел. Это почему-то меня успокоило.
— Ты сегодня работал?
— Немного. Ноутбук на кровати. Неудобно, но можно.
— Сколько тебе ещё сидеть дома?
— Врач сказал — две недели минимум. Потом посмотрят.
— Две недели в этой квартире одному — это испытание.
— Я справляюсь. — Пауза. — Лучше, когда приходишь ты.
Я поставила на стол то, что принесла — контейнер с едой, немного фруктов.
— Я не могу приходить каждый день, Дима.
— Я не прошу каждый день.
— Но ждёшь.
Он не ответил. Открыл контейнер, посмотрел.
— Гречка с грибами?
— Да.
— Ты помнишь, что я люблю гречку.
— Я много что помню. Это не значит, что я собираюсь это использовать.
— А что это значит?
Я нашла вилку в ящике, положила рядом.
— Не знаю, Дима. Пока не знаю.
Он ел. Я сидела напротив и смотрела в окно. Во дворе старушка выгуливала маленькую собаку — рыжую, с ушами лопухами. Собака обнюхивала каждую точку асфальта с такой серьёзностью, как будто решала какой-то важный вопрос.
— Расскажи мне про свою работу, — сказал он.
— Про дизайн?
— Да. Что ты сейчас делаешь. Конкретно.
Я немного удивилась. За все наши разговоры последних дней он не спрашивал про работу — только про меня, про жизнь, про общее. А это было конкретно.
— Три клиента постоянных, — сказала я. — Один — небольшое издательство, они делают детские книги. Второй — кофейня, упаковка и соцсети. Третий — консалтинг, скучно, но платят нормально.
— А что тебе нравится больше всего?
— Книги, — призналась я. — Иллюстрации. Там есть простор.
— Ты сама иллюстрируешь?
— Иногда. Небольшие вещи.
— Можно посмотреть?
— Зачем?
— Потому что интересно. — Он отложил вилку. — Ты никогда не показывала. Тогда.
— Тогда я сама не была уверена, что это чего-то стоит.
— А сейчас?
Я подумала.
— Сейчас я менее уверена в этом вопросе вообще. Но работаю.
Он улыбнулся.
— Это звучит правильно.
Я достала телефон. Нашла папку — несколько иллюстраций для последней детской книги, небольшая история про лиса и зиму. Маленькие акварельные картинки, переведённые в цифру.
Протянула ему телефон.
Он смотрел долго. Листал медленно, без комментариев — так, как смотрят, когда смотрят по-настоящему, а не для галочки.
— Это хорошо, — сказал он наконец.
— «Хорошо» — это не рецензия.
— Это лис добрый?
— Что?
— На иллюстрациях. У него такой взгляд — он добрый или хитрый?
Я посмотрела на свою же картинку его глазами. Оранжевый лис на белом снегу, морда немного в сторону.
— И то, и другое, — сказала я. — Он хитрый, но добрый. Так бывает.
— Бывает, — согласился он.
Он вернул мне телефон. Наши руки на секунду почти соприкоснулись — он не убрал свою сразу, я не убрала свою. Потом я взяла телефон и убрала в карман.
— Ешь, — сказала я. — Стынет.
---
На пятый день он позвонил в девять вечера.
— Я не по делу, — сказал он сразу. — Предупреждаю честно.
— Тогда зачем?
— Просто хотел поговорить. — Пауза. — Если ты не против.
Я сидела на диване с ноутбуком, работала над макетом для консалтинга — скучные синие прямоугольники, как и говорила. Закрыла ноутбук.
— Говори.
— Я сегодня думал об одном дне. Помнишь, мы ездили на озеро — у твоей подруги был домик? Осенью, кажется. Ты простыла, мы три дня сидели внутри и играли в карты.
Я помнила. Дождь снаружи, дощатый пол, старая колода, где двойка пик была надорвана с угла.
— Помню.
— Это было хорошее время.
— Да.
— Ты злилась на меня в тот день, когда ехали обратно.
— Из-за чего?
— Я не помню из-за чего. Но ты молчала всю дорогу.
— Я часто молчала в машине.
— Нет. Ты обычно разговаривала. А когда злилась — молчала. Я это знал, просто не всегда понимал, что не так.
Я посмотрела в потолок.
— Ты и сейчас не спросишь — что не так было тогда?
— Нет. Это неважно теперь. Я просто помню тот день. Домик, дождь, карты. И то, что мне было хорошо — даже когда ты молчала.
— Это странная вещь, которую ты сказал.
— Почему?
— Потому что большинство людей говорят, что им хорошо, когда человек рядом разговаривает, смеётся, всё нормально. А ты говоришь — было хорошо, когда я молчала и злилась.
— Потому что ты всё равно была там. Это главное.
Я помолчала.
— Дима. Почему ты это говоришь только сейчас?
— Потому что не умел говорить раньше. — Без пауз, просто. — Я много чего не умел говорить. Я думал, что если что-то чувствую — это понятно и так. Оказалось, что нет.
— Нет. Совсем нет.
— Я знаю.
Мы помолчали. Где-то на его фоне — или на моём — тихо шумел какой-то звук, похожий на дождь за окном.
— У тебя дождь? — спросила я.
— Да. Небольшой.
— У меня тоже.
Мы ещё немного помолчали — каждый со своим дождём.
— Марина, — сказал он наконец.
— Что?
— Я не жду ничего конкретного. Я правда не жду. Я просто рад, что ты есть. Что мы разговариваем. Что ты приходила.
— Ты говоришь «приходила» — в прошедшем времени.
— Я не знаю, придёшь ли ты ещё.
— Приду, — сказала я. — Послезавтра. Проверю, как ты.
Молчание. Потом:
— Хорошо.
— Спокойной ночи, Дима.
— Спокойной ночи.
Я убрала телефон и долго сидела в темноте под звук дождя.
Думала о том, что в жизни есть вещи, которые не заканчиваются — они просто уходят под воду и лежат там тихо. Иногда годами. А потом что-то происходит — звонок в три ночи, незнакомая женщина в приёмном покое — и они поднимаются снова.
И что с этим делать — решать только тебе.
Не торопясь. Без лишних слов.
Просто посмотреть.