Ключи лежали на белой тарелке, рядом с куском свадебного торта. Марина смотрела на них и не могла понять, почему у неё холодеют пальцы.
Галина Петровна встала из-за стола, поправила брошь на тёмно-синем платье и подняла бокал. Голос у неё был поставленный, учительский. Тридцать лет в школе, и привычка говорить так, чтобы задний ряд слышал, никуда не делась.
– Дорогие мои, я долго думала, что подарить. Деньги в конверте это пошло. Постельное бельё, сервизы. Нет. Я хочу, чтобы мой сын начал семейную жизнь достойно.
Она сделала паузу. Марина заметила, как свекровь чуть повернулась к гостям, а не к ним с Костей. Как будто это был не тост, а выступление на педсовете.
– Белая Kia Rio. Новая. Стоит во дворе.
Гости захлопали. Костина тётка Зоя громко охнула и прижала ладонь к груди. Костя вскочил, обнял мать, поднял её на полсекунды над полом. Галина Петровна засмеялась, и смех этот был лёгкий, победный.
Марина тоже встала. Обняла свекровь. Почувствовала запах её духов, сладковатый, густой, как варенье из розовых лепестков. Сказала спасибо. Голос не дрогнул.
А пальцы всё равно были ледяные.
Они познакомились полтора года назад на дне рождения Костиного друга Лёши. Марина пришла с подругой, Костя стоял у окна с бутылкой пива и смотрел на улицу. Ростом он был метр восемьдесят два, худой, с длинными пальцами пианиста, хотя играл только в компьютерные игры. Нос чуть с горбинкой. Когда улыбался, левый глаз щурился сильнее правого.
– Скучаешь? – спросила Марина.
– Жду, когда торт вынесут.
Она засмеялась. Он посмотрел на неё так, будто только что заметил.
Через три месяца они уже жили вместе. Съёмная однушка на Бабушкинской, тесная, с окном во двор-колодец и батареей, которая грела только на первый взгляд. Марина работала менеджером в логистической компании, Костя программистом на удалёнке. Денег хватало впритык, но им было хорошо. Так бывает, когда всё ещё новое и даже скрипучий паркет кажется уютным.
Галина Петровна жила на другом конце Москвы, в Ясеневе. Двухкомнатная квартира, идеальный порядок, герань на каждом подоконнике. Она приезжала к ним раз в две недели, всегда с пакетом. В пакете: котлеты в контейнере, банка компота, иногда носки для Кости.
При первой встрече она оглядела Марину с ног до головы. Не враждебно, нет. Как оценщик в ломбарде. Марина была невысокая, метр шестьдесят, русые волосы до плеч, родинка над верхней губой слева. Одета в джинсы и серый свитер.
– Симпатичная, – сказала Галина Петровна сыну, когда думала, что Марина не слышит. – Но бледненькая. Ты бы ей витаминов купил.
Марина слышала. Стояла за дверью кухни и держала в руках тарелку с нарезанным сыром. Сыр был дешёвый, и она знала, что свекровь это заметит.
Свадьбу назначили на июнь. Маринина мама Людмила Сергеевна приехала из Тулы за три дня до торжества. Она была полной противоположностью Галины Петровны: тихая, полная, с мягкими руками и привычкой извиняться за всё подряд. Рост метр пятьдесят семь, седые волосы, собранные в пучок, очки в тонкой металлической оправе.
– Мариш, а свекровь у тебя строгая?
– Нормальная, мам.
– Нормальная это как?
Марина не ответила. Она раскладывала рассадочные карточки на столе и думала о том, что «нормальная» это слово, за которым можно спрятать что угодно.
Галина Петровна вела себя корректно. Всегда. Она не повышала голос, не критиковала напрямую, не устраивала сцен. Но у неё был талант: она умела сказать фразу так, что тебе потом три дня хотелось её разобрать на части и понять, почему после неё так тошно.
За месяц до свадьбы они обсуждали платье. Марина нашла в интернете простое, без кринолина, кремового цвета, за двадцать тысяч.
– Красивое, – сказала Галина Петровна, глядя на экран. – Для дачи.
И улыбнулась. И Марина не нашла, что ответить, потому что формально ничего обидного сказано не было.
Костя в таких ситуациях молчал. Не потому что трус. Просто он не слышал. Он вырос в этом, как рыба в воде, и для него материны фразы были просто фразами. Фоном. Как радио на кухне, которое никто не слушает, но и не выключает.
Машину во дворе ресторана Марина увидела ещё до тоста. Белая, с бантом на капоте и табличкой «Молодожёнам». Она подумала, что это часть декора от организатора. Арендованная на день.
Когда Галина Петровна произнесла свой тост, когда гости захлопали, когда Костя подбросил мать, а та засмеялась тем самым победным смехом, Марина вышла во двор. Воздух был тёплый, пахло жасмином и шашлыком от соседнего кафе. Она подошла к машине. Провела рукой по капоту. Металл был горячий от солнца.
Костя выбежал следом.
– Ну как тебе? Мама полгода копила. Представляешь?
Он сиял. Щурился на солнце тем самым левым глазом, и был похож на мальчишку, которому подарили велосипед.
– Здорово, – сказала Марина.
– Ты чего такая?
– Какая?
– Ну такая.
Она пожала плечами. Они вернулись в зал. Тётка Зоя уже танцевала. Диджей поставил что-то из девяностых.
А Марина весь вечер чувствовала: что-то не так. Не с машиной. С тем, как Галина Петровна держала ключи на тарелке. С тем, как она повернулась к залу, а не к ним. С чем-то, что Марина пока не могла сформулировать, но что лежало внутри тяжело, как мокрый песок.
Через неделю после свадьбы Костя поехал оформлять страховку. Вернулся странный.
Марина мыла посуду. Он вошёл, поставил ключи на тумбочку и сел на табуретку. Не разулся.
– Кость?
– Машина на маме.
Марина закрыла кран. Вода перестала шуметь, и стало слышно, как за стеной у соседей работает телевизор.
– В смысле?
– ПТС на её имя. Я думал, она на меня оформила. А она на себя.
– Ты ей звонил?
– Звонил.
– И что?
– Сказала, что так надёжнее. Что мы молодые, мало ли что. А так машина в семье, под присмотром.
Он говорил ровно, без злости. Как диктор, читающий прогноз погоды. Облачно, временами осадки, ничего необычного.
Марина вытерла руки полотенцем. Полотенце было влажное, она всё равно вытирала, просто чтобы руки были заняты.
– Костя. Она подарила машину, которая ей принадлежит.
– Она подарила машину мне.
– Юридически, нет.
– Марин, ну это же мама. Она не заберёт.
– А если мы поссоримся? А если она решит, что мне нельзя за руль? А если ей что-то не понравится, и она просто приедет и уедет на ней?
Костя снял ботинок. Потом второй. Поставил ровно, пятка к пятке.
– Ты усложняешь.
Марина промолчала. Она умела молчать так, что тишина издавала звон.
На следующий день Галина Петровна позвонила сама. Не Косте. Марине.
– Мариночка, мне Костя сказал, что ты расстроена из-за оформления.
Голос был мягкий. Заботливый. Так разговаривают с ребёнком, который расплакался из-за пустяка.
– Галина Петровна, я не расстроена. Я хочу понять.
– Что тут понимать, дорогая? Машина ваша. Ездите на здоровье. Просто документы на мне, потому что так спокойнее. Вам же не надо сейчас думать о налогах, штрафах. Я сама разберусь.
– Мы взрослые люди. Мы справимся с налогами.
– Конечно, взрослые. Но мать всегда мать. Я хочу помочь.
Марина стояла у окна. Внизу, во дворе, белела машина. Бант уже сняли, табличку тоже. Просто белая машина на парковке. Чужая.
– Галина Петровна, а если мы захотим её продать?
– Зачем продавать? Она новая.
– Машина подарена. Пользуйтесь. А бумажки это просто бумажки.
Она положила трубку первой. Вежливо, с «целую», но первой.
Марина стояла у окна ещё минуту. Потом два раза подряд нажала выключатель, туда-сюда. И пошла варить кофе.
Прошла неделя. Костя ездил на машине на работу, когда нужно было в офис. Марина не ездила. Не потому что не умела. Права были, опыт три года. Просто не хотела. Что-то внутри не давало сесть за руль чужой машины и сделать вид, что она своя.
Костю это раздражало.
– Ты из принципа, что ли?
– Нет.
– Тогда почему? Стоит во дворе, бензин залит, чего тебе ещё?
– Мне не нравится ситуация.
– Какая ситуация? Мать подарила машину. Точка.
– Мать подарила машину и оставила себе поводок. Не точка.
Он замолчал. Встал, открыл холодильник, достал кефир. Отпил из бутылки. Марина знала: он так делает, когда не хочет продолжать разговор.
А ей хотелось продолжать. Хотелось взять его за плечи и развернуть лицом к тому, что он отказывался видеть. Но она уже понимала: нельзя развернуть человека, который повёрнут с рождения.
В августе случилось то, чего Марина ждала, но надеялась, что не случится.
Они с Костей поссорились. Не из-за машины. Из-за отпуска. Марина хотела на море, в Анапу, дикарями, на две недели. Костя хотел к матери на дачу в Калужскую область. Спор был тихий, без крика, но с тем особым привкусом, когда оба понимают: дело не в Анапе и не в даче.
– Мама обидится, – сказал Костя.
– А я не обижусь?
– Ты другое дело.
Он не договорил, но Марина услышала всё, что за этим стояло. Она другое дело, потому что она подождёт, потерпит, поймёт. А мама не подождёт, не потерпит и не поймёт. И обозначает, мама важнее.
Она не стала спорить. Сказала: хорошо, едем на дачу.
На дачу они поехали на машине. Костя за рулём, Марина рядом, на заднем сиденье пакеты с продуктами. Дорога два часа. Марина смотрела в окно. Поля, заправки, билборды с рекламой матрасов. Она считала столбы, как в детстве.
Галина Петровна встретила их у калитки. Участок шесть соток, дом обшитый сайдингом, грядки ровные, как по линейке. Яблоня у забора, под ней скамейка.
– Я борщ сварила. Со щавелём, как Костенька любит.
Она обняла сына. Марину погладила по плечу.
Первые два дня было терпимо. Галина Петровна готовила, Костя чинил забор, Марина читала на веранде. По вечерам пили чай с вареньем. Крыжовниковым. Оно было кислое, вяжущее, и Марина всегда добавляла два куска сахара, а Галина Петровна всегда замечала:
– Сладкое вредно, Мариночка.
На третий день позвонила Маринина подруга Света.
– Мы на море. Приезжай. Тут жара, волны, бычки жареные.
– Не могу. Я на даче у свекрови.
– Соболезную.
Марина засмеялась. Тихо, чтобы никто не слышал. Но Галина Петровна услышала. У неё был особый слух на чужой смех.
На четвёртый день Марина решила съездить в ближайший городок за продуктами. Молоко кончилось, хлеб тоже.
– Я возьму машину?
Костя кивнул, не отрываясь от забора.
Марина взяла ключи с полки в прихожей. Вышла. Открыла машину. И тут во дворе появилась Галина Петровна. В садовых перчатках, с секатором.
– Ты куда?
– В магазин. За молоком.
– На машине?
– До посёлка пять километров.
– Марина, дорога там ужасная. Ямы, щебень. Днище поцарапаешь.
Марина держала ключ в руке. Металл нагрелся от ладони.
– Галина Петровна, машина для того, чтобы на ней ездить.
– Машина для того, чтобы её беречь. Она новая. Подвеску убьёшь на этих ямах.
– Костя ездит.
– Костя аккуратный.
Фраза повисла в воздухе. Марина почувствовала, как жар поднимается от шеи к вискам. Секатор в руках Галины Петровны блеснул на солнце.
– Я неаккуратная?
– Я этого не говорила. Я говорю: дорога плохая.
– А если бы дорога была хорошая?
– Тогда пожалуйста.
Марина положила ключи обратно на полку. Пошла в магазин пешком. Пять километров туда, пять обратно. Купила молоко, хлеб, пачку печенья. Несла в пакете, который врезался в пальцы.
Когда вернулась, ладони были красные. Галина Петровна сидела на веранде и пила чай.
– Долго ты. А я думала, на машине поедешь.
Марина поставила пакет на стол. Молоко звякнуло о столешницу.
– Я пешком.
– Зачем? В такую жару?
– Дорога плохая, – сказала Марина. – Вы же сами говорили.
Галина Петровна посмотрела на неё поверх кружки. Глаза у неё были светло-серые, внимательные, и в тот момент в них мелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто она впервые увидела, что невестка умеет кусаться.
Вечером Марина рассказала Косте. Они стояли за домом, у яблони. Темнело. Комары звенели. Пахло скошенной травой и чем-то яблочным, перезрелым.
– Она не хотела ничего плохого, – сказал Костя.
– Я знаю. Она никогда не хочет ничего плохого. Она просто хочет контролировать.
– Это не контроль. Это забота.
– Костя. Она не дала мне сесть за руль машины, которую подарила нам.
– Она беспокоится за машину.
– Она беспокоится за свою собственность. И ведёт себя как хозяйка. Потому что она и есть хозяйка.
Он сорвал яблоко. Маленькое, зелёное, кислое. Покрутил в руках.
– Хочешь, я поговорю с ней? Попрошу переоформить?
– Хочу.
– Ладно.
Он бросил яблоко в траву. Марина слышала, как оно стукнулось и покатилось.
Она знала, что он не поговорит. Не сегодня, не завтра, не через неделю. Он скажет «ладно» и забудет. Не нарочно. Просто так работала его защита: не замечать, не помнить, не конфликтовать.
В сентябре Марина узнала, что беременна. Тест показал две полоски в туалете на работе. Она сидела в кабинке и смотрела на них, пока глаза не заслезились.
Косте сказала вечером. Он обнял её, долго не отпускал, дышал в макушку.
– Я рад. Честно. Очень рад.
И она видела, что он не врёт. Его ладони были тёплые, и от него пахло кофе и чем-то домашним. В ту минуту всё было хорошо. По-настоящему.
Галине Петровне сообщили в выходные, за обедом у неё в Ясеневе. Она накрыла стол: салат оливье, запечённая курица, морс из клюквы.
– Внук? – спросила она, не дослушав.
– Мы пока не знаем, – сказала Марина.
– Внук, – повторила Галина Петровна, как будто это был не вопрос, а утверждение.
Она встала, ушла в комнату и вернулась с конвертом.
– Вот. На коляску. Выберете хорошую, не китайскую.
В конверте было тридцать тысяч. Марина поблагодарила. Деньги были кстати, этого она отрицать не могла.
Но в голове опять щёлкнуло. Конверт, коляска, указания. Не китайскую. Та же схема. Подарок с инструкцией.
В октябре начался токсикоз. Сильный, до рвоты по утрам, до невозможности ехать в метро. Марина стала ездить на работу на машине. Костя сам предложил.
– Бери. Мне не надо, я из дома работаю.
Она села за руль впервые за четыре месяца. Сиденье было настроено под Костю, зеркало тоже. Она всё подвинула, поправила. Руки немного дрожали, но не от страха. От чего-то другого.
Три дня всё было нормально. На четвёртый позвонила Галина Петровна.
– Марина, мне Костя сказал, что ты ездишь на машине.
– Да. Мне тяжело в метро.
– Ты беременна. Тебе нельзя за руль.
– Галина Петровна, беременным можно за руль. Нет такого закона.
– Закона нет. А здравый смысл есть. Нервы, пробки, давление. Если, не дай бог, что случится, кто будет виноват?
Марина стояла у плиты. На конфорке грелся чайник, крышка начала подпрыгивать.
– Никто не будет виноват, потому что ничего не случится.
– Ты не можешь этого знать. Я, как владелец машины, прошу тебя быть осторожнее.
Марина снял чайник с огня. Крышка перестала стучать.
– Как владелец?
– Ну документы-то на мне. Если авария, штрафы на меня придут.
– Вот именно, – сказала Марина. – Вот именно, Галина Петровна.
Она положила трубку. Руки были мокрые. Вытерла их о фартук и заметила, что фартук чужой. Галинин. Она привезла его с дачи и повесила на крючок, когда Марина не видела.
Вечером Марина села рядом с Костей на диван. Он смотрел что-то на ноутбуке, в наушниках. Она сняла с него один наушник.
– Нам нужно поговорить.
– Опять про машину?
– Опять.
Он закрыл ноутбук. Не сразу, но закрыл.
– Твоя мать только что сказала мне, что она владелец машины. Не мы, а она. Своими словами.
– Она не это хотела сказать.
– Она хотела сказать именно это. Костя, послушай меня. Ребёнок родится через пять месяцев. Нам нужна машина. Наша машина. Не мамина с разрешением покататься.
– И что ты предлагаешь?
– Попроси переоформить. Или мы купим свою.
– На какие деньги?
– На те, которые мы накопим, если перестанем делать вид, что всё нормально.
Он потёр лоб. Кожа между бровями собралась в складки, и Марина увидела, каким он будет в пятьдесят.
– Ладно. Я поговорю.
– Когда?
– На неделе.
Марина кивнула. Она знала: на этот раз надо проследить. Не из недоверия. Из необходимости.
Он поговорил. В субботу. Приехал к матери один, без Марины. Вернулся через три часа.
Марина сидела на кухне и резала яблоки для шарлотки. Нож был тупой, яблоки скользили.
– Ну?
– Она обиделась.
– На что?
– Сказала, что она подарила машину от чистого сердца, а мы ей в лицо плюём. Что она всю жизнь для меня, а я даже доверять не могу.
– И ты?
– А что я? Она плакала, Марин.
Он сел рядом. Взял яблочную дольку, откусил.
– Она плакала, и я не смог.
Марина отложила нож. Лезвие блеснуло тускло. Она посмотрела на мужа и увидела в нём мальчика, которого ведут за руку. Мальчика, который никогда не отпускал эту руку. Не потому что не хотел. Потому что не знал, что можно.
– Костя. Если ты не можешь поговорить с мамой, я поговорю.
– Не надо. Она тебя съест.
– Пусть попробует.
Он усмехнулся. Кисло, как те зелёные яблоки с дачи.
Марина позвонила Галине Петровне в понедельник. Утром, в девять, когда та только вернулась с зарядки в парке. Голос у свекрови был бодрый, свежий.
– Доброе утро, Мариночка!
– Доброе утро. Галина Петровна, я хочу обсудить машину.
– Опять?
– Да. Мне важно, чтобы вы услышали.
Пауза. Марина слышала, как за окном проехал мусоровоз. Пятничный запах, хотя был понедельник.
– Говори.
– Машина, которую вы подарили, оформлена на вас. это обозначает, что в любой момент вы можете её забрать. Продать. Подарить кому-то ещё. Мы не имеем на неё никаких прав.
– Марина, ты серьёзно думаешь, что я заберу машину у собственного сына?
– Я думаю, что подарок, который можно забрать, это не подарок. Это аренда.
– Это некрасивые слова.
– Возможно. Но я прошу вас переоформить машину на Костю. Или на нас обоих. Это честно и правильно.
Галина Петровна молчала. Долго, секунд двадцать. Марина считала.
– Ты думаешь, я плохая мать?
– Нет. Я думаю, что вы хорошая мать, которая привыкла контролировать. И я вас понимаю. Но мы семья. И нам нужно пространство.
– Пространство, – повторила Галина Петровна. Голос стал другим. Не холодным, но каким-то пустым, как комната, из которой вынесли мебель.
– Я подумаю.
И повесила трубку.
Два дня тишины. Галина Петровна не звонила. Ни Косте, ни Марине. Для неё это было необычно: она звонила сыну каждый день, утром, как по расписанию.
Костя нервничал. Ходил по квартире, переставлял вещи с места на место.
– Может, не надо было так?
– Как?
– Жёстко.
– Костя, я была вежлива. Я сказала правду.
– Правда бывает разная.
Марина не ответила. Она гладила бельё. Утюг шипел, и от ткани шёл запах горячего хлопка. Живот уже округлился, она гладила стоя, с расставленными ногами, и чувствовала, как ребёнок шевелится. Слабо, как рыбка.
На третий день позвонила тётка Зоя. Не Косте, а Марине.
– Ну что, довольна? Мать рыдает вторые сутки.
– Зоя Петровна, я попросила переоформить машину. Больше ничего.
– Ты молодая, ты не понимаешь. Для Гали эта машина это всё, что она могла дать. Она полгода экономила. На пенсию. Ты хоть представляешь, что это пенсия учителя?
– Представляю. И я благодарна. Но если она подарила, то это обозначает отдала. А если не отдала, то не подарила.
– Ох, намудрила ты. Костик из-за тебя страдает.
– Костик страдает из-за того, что не может сказать маме «нет».
Зоя охнула и положила трубку.
В ноябре, когда Марина была уже на седьмом месяце, Галина Петровна приехала к ним. Без звонка. Просто позвонила в дверь в воскресенье утром.
Марина открыла в халате. Волосы непричёсанные, под глазами тени.
Галина Петровна стояла на пороге в бежевом пальто, с пакетом. В пакете, как обычно: котлеты, компот. И конверт.
– Можно?
– Заходите.
Они сели на кухне. Костя ещё спал. За окном моросил дождь, мелкий, нудный, из тех, что не кончаются.
Галина Петровна положила конверт на стол.
– Это документы. На переоформление. Я записалась в ГИБДД на среду. Костя поедет со мной, подпишет.
Марина посмотрела на конверт. Обычный, белый, без надписей.
– Галина Петровна...
– Подожди. Дай договорю.
Она сняла перчатки. Пальцы у неё были длинные, сухие, с коротко стриженными ногтями. Руки человека, который всю жизнь писал мелом на доске.
– Я не хотела контролировать. Я хотела быть нужной. Разница есть, но результат одинаковый, я понимаю.
Она помолчала. Марина видела, как двигается жилка у неё на шее. Тонкая, быстрая.
– Когда муж умер, Косте было двенадцать. Я всё делала сама. Всё. И привыкла, что я решаю. Потому что если не я, то кто. А теперь ты. Ты решаешь. И мне от этого...
Она не закончила. Взяла чашку, которую Марина поставила перед ней, и отпила. Чай был несладкий.
– Вам сахар?
– Нет. Сладкое вредно.
И улыбнулась. Не победно, не учительски. Просто устало.
Марина почувствовала, как что-то сдвинулось. Не в груди. Глубже. Там, где камни лежат годами и вдруг начинают двигаться.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что. Машина ваша. Была ваша с самого начала. Просто я дольше прощалась.
В среду Костя поехал с матерью в ГИБДД. Вернулся с новым ПТС. Положил на стол, рядом с солонкой.
– Готово.
– Как она?
– Нормально. Всю дорогу рассказывала, какие колодки лучше менять и где дешевле бензин.
Марина засмеялась. По-настоящему, в голос. Костя посмотрел на неё с удивлением.
– Ты чего?
– Ничего. Просто.
Она взяла ПТС. Провела пальцем по строчке с Костиным именем. Бумага была гладкая, казённая. Но за ней стояло что-то живое. Не машина. Не документ. Граница, которую свекровь переступила сама.
В феврале родилась дочка. Назвали Алиса. Три двести, пятьдесят один сантиметр. Волосы тёмные, как у Кости, нос маленький, как у Марины.
Галина Петровна приехала в роддом с пакетом. В пакете: ползунки, чепчик, одеяло. И термос с компотом.
– Как ты?
– Устала.
– Ничего. Отдохнёшь.
Она взяла внучку на руки. Осторожно, как держат что-то хрупкое и очень ценное. Алиса не заплакала. Просто смотрела вверх мутными серыми глазами.
– В деда, – сказала Галина Петровна тихо. – Глаза в деда.
Марина лежала на подушке и смотрела, как свекровь покачивает ребёнка. Руки те же, длинные, сухие. Но движение другое. Мягче. Как будто она перестала держать.
В апреле Марина впервые повезла Алису на машине. Автокресло новое, ремни застёгнуты, зеркало заднего вида повёрнуто так, чтобы видеть дочку.
Она завела мотор. Руки не дрожали.
На заднем сиденье спала Алиса. За окном цвела черёмуха. Пахло бензином, мокрым асфальтом и чем-то неуловимо весенним.
Телефон зазвонил. Галина Петровна.
– Мариночка, ты на машине?
– Да.
– Осторожнее. Дороги мокрые.
– Хорошо.
– И проверь давление в шинах. Костя вечно забывает.
Марина улыбнулась. Не потому что смешно. Потому что в этих словах, про шины и мокрые дороги, больше не было контроля. Была только женщина шестидесяти лет, которая привыкла беспокоиться. И разучивалась командовать.
– Проверю, – сказала Марина. – Спасибо, Галина Петровна.
– Ну всё, езжай. Целую.
Она нажала отбой первой.
А Марина ехала дальше, и белая машина катилась по мокрому асфальту, и дочка спала, и город за окном был обычный, весенний, и ничего особенного не происходило.
Просто жизнь.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: