Асмэра — один из красивейших городов Африки.
На главном проспекте Харнет растут пальмы. Итальянские виллы 1930-х стоят так, как будто Муссолини уехал вчера. На заправке Тальеро — здании в форме самолёта, одном из шедевров футуристической архитектуры — нет ни трещины, хотя город пережил несколько войн. Каждый вечер, около шести, горожане выходят на улицы — прогуляться, поговорить, выпить чашку крепкого кофе с кардамоном. Традиция называется по-итальянски: passeggiata.
Туристы, которые добираются сюда, часто пишут об одном: Асмэра — неожиданно тихое, неожиданно чистое, неожиданно красивое место. Никакой агрессии, никакого хаоса, который ожидаешь от африканской столицы.
Но стоит выйти за рамки вечернего променада — и картина начинает меняться.
Страна, о которой почти не говорят
Эритрея расположена на северо-востоке Африки, там, где материк встречается с Красным морем. С севера — Судан, с юга — Эфиопия, с востока — узкий пролив, за которым Йемен.
Шесть миллионов человек. Независимость получена в 1993 году — после тридцатилетней войны с Эфиопией, которая поглотила целое поколение. Казалось, самое трудное позади.
Но вышло иначе.
С момента независимости страной правит один человек — Исайяс Афверки. Тридцать два года. Без выборов. Конституция принята в 1997 году, но в силу так и не вступила. Парламент не собирался с 2002 года. Страна официально называется «государством с переходным правительством».
Переход длится три десятилетия.
«Африканской Северной Кореей» Эритрею называют давно — и это сравнение точное в одном смысле и неточное в другом. Разобраться в разнице важно, чтобы понять, что именно здесь происходит.
Чем Эритрея отличается от Северной Кореи
Самое главное отличие: в Эритрею можно приехать.
Это не КНДР, где въезд иностранцев — исключение из исключений, где каждый шаг туриста расписан заранее, где самостоятельное передвижение по городу запрещено. В Асмэру летают самолёты из Каира, Дубая, Франкфурта. Туристическая виза существует. Побывавшие там путешественники пишут в своих блогах.
Интернет в стране есть — хотя им пользуется меньше одного процента населения. Это не тотальная цифровая стена Северной Кореи, это скорее её отсутствие по другой причине: у большинства просто нет доступа. Мобильная связь появилась только в 2004 году.
Ещё одно различие: в Северной Корее государство выстраивало культ личности десятилетиями — парады, портреты вождей в каждом доме, ритуальные поклоны. Эритрея устроена иначе. Там нет гротескного культа, нет обязательного ликования. Есть тихий, серый контроль — менее театральный, но не менее плотный.
Зато в чём сходство — так это в том, что происходит с людьми внутри системы.
Служба, которая не заканчивается
Закон говорит: обязательная военная служба — восемнадцать месяцев.
Реальность говорит другое.
С 1998 года, когда разгорелась война с Эфиопией, государство ввело режим «неопределённой национальной службы». Официально — пока война не закончится. Но война закончилась. Режим остался.
Люди служат по десять, пятнадцать, двадцать лет. Мужчины и женщины — без исключений. Призывной возраст — восемнадцать лет. Последний год школы многие проводят в центре военной подготовки в Саве: там в порядке вещей держать оружие наравне с учебниками.
Служба — это не только армия в привычном смысле. Солдаты строят дороги, работают на государственных предприятиях, трудятся в сельском хозяйстве. Жалованье — несколько долларов в месяц. Международные правозащитные организации называют это принудительным трудом.
Паспорт мужчине не выдадут, пока он не отслужил. Это значит — не выедешь. Даже если очень хочешь. Даже если есть куда.
Специальный докладчик ООН по правам человека в Эритрее зафиксировал: в рамках системы бессрочной воинской повинности практикуются пытки, насилие и жёсткие условия труда. Жаловаться некому — независимой судебной системы нет.
История одного побега
В феврале 2013 года учитель из Эритреи надел арабскую одежду и в восемь вечера вышел из дома в пустыню.
Он шёл четырнадцать часов — до суданской границы. В феврале в пустыне холодно: пришлось идти быстро. Один раз сбился с дороги. Возвращаться было нельзя — его обвинили в оппозиционной деятельности, и дома ждала тюрьма.
По пути он едва не попал в руки бедуинов-рашайда. Рашайда — арабские племена, которые промышляют похищением беженцев. Схема простая: захватить человека, вывезти в арабскую страну, требовать выкуп с родственников — тридцать тысяч долларов. Если платить некому — продают органы и убивают. Учитель выжил: арабская одежда сработала, его приняли за своего.
В Судане его задержала полиция и поместила в лагерь для беженцев. Он боялся ждать там три месяца — слишком близко к границе, слишком легко найти. Уехал в Южный Судан. Потом — дальше, через несколько стран — в Россию, где стал работать дворником при православном храме и ждать решения по статусу беженца.
Это не исключительная история. Это довольно типичная история.
По данным Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев, каждый месяц более пяти тысяч эритрейцев нелегально пересекают границу с Эфиопией или Суданом. За тридцать лет правления Афверки страну покинули около четырёхсот тысяч человек — примерно каждый пятнадцатый. Из шести миллионов.
Футболисты, которые не возвращаются
Если у вас есть хоть малейший шанс не возвращаться — вы им воспользуетесь.
У футболистов такой шанс есть: выездные матчи.
В 2006 году четверо игроков футбольного клуба «Ред Си» растворились на улицах Найроби. В 2007-м семеро эритрейцев не вернулись с турнира в Анголе. В 2009-м вся национальная сборная, за исключением тренера и пресс-атташе, попросила статус политических беженцев в Кении. В 2010-м десять игроков сбежали из гостиницы в Ботсване — и в итоге оказались в США. В 2012-м семнадцать футболистов и врач команды отказались возвращаться из Уганды: их отправили на постоянное жительство в Нидерланды.
Эритрейский футбол потерял несколько сборных подряд — буквально целиком.
Это не случайность. Это единственный способ для людей, у которых нет паспорта, нет права на выезд и нет перспективы дождаться конца службы, — оказаться за границей и не вернуться.
Дорога в Европу: цена побега
Женщины бегут тоже. Но путь для них опаснее.
Через Судан в Сахару, потом в Ливию, потом — через Средиземное море в Италию или Грецию. Маршрут занимает месяцы. На каждом этапе — риск. Те же рашайда. Торговцы людьми в Ливии. Лодки, которые тонут.
Правозащитники фиксировали: одиноким женщинам на этом пути грозит не Европа, а сексуальное рабство. Это не метафора — задокументированная практика.
Тех, кого поймали при попытке пересечь границу нелегально, возвращают обратно. Эфиопия и Судан подписали с Эритреей соглашения, по которым беженцев передают. Правозащитники фиксировали случаи: человек уже получил статус беженца от ООН — и всё равно был возвращён принудительно. Что с ним происходило дальше — неизвестно.
Слово «неизвестно» здесь ключевое.
Как это выглядит изнутри
Если приехать в Асмэру как турист — многое будет выглядеть иначе, чем можно представить.
Улицы чистые. Преступности почти нет — это один из самых безопасных городов Африки. Люди одеваются хорошо, в кафе оживлённо, в барах музыка. Обычного человека, который живёт тихо и не лезет в политику, режим может годами не касаться напрямую.
Разница проявляется в деталях.
Выехать без разрешения нельзя. Переехать в другой город без разрешения нельзя. Написать на клочке бумаги что-то, что власти могут счесть антиправительственным, — тюрьма. Частной прессы нет. Все СМИ государственные. Журналистов, которые пытались работать независимо, сажали: некоторые провели за решёткой больше двадцати лет. Некоторые там до сих пор.
Средняя зарплата — около двух-трёх долларов в день. Кока-кола в магазинах стоит два доллара — это элитный напиток. Иностранных продуктов почти нет. Экономика закрытая, государственная, плохо работающая.
Тот, кто получил образование и диплом, может провести следующее десятилетие на стройке под прицелом автоматчика. Потому что государство решило, что именно там он нужен.
Почему молчит мир
Четыре причины — и все они реальные.
Первая: страна маленькая. Шесть миллионов человек в Эфиопии — это провинция среднего размера. Маленькие страны по умолчанию привлекают меньше внимания.
Вторая: нет картинки. Северная Корея стала медийной отчасти потому, что там есть что снимать — грандиозные парады, гротескный культ, кадры, которые сами по себе выглядят как постановочные. Эритрея серее. Там нет зрелища.
Третья: геополитика. Страна расположена у Красного моря — стратегически важного торгового пути. Соседние государства подписывают с ней соглашения. Крупные державы предпочитают не вмешиваться.
Четвёртая: информации нет. Нет журналистов внутри. Нет независимых источников. Нет фото, нет видео. Рассказывать не из чего — и некому.
Именно поэтому «Репортёры без границ» несколько лет подряд ставили Эритрею на последнее или предпоследнее место в мировом рейтинге свободы прессы. Ниже Северной Кореи.
Это не значит, что режим там жёстче, чем в КНДР. Это значит, что там не осталось практически никого, кто мог бы об этом рассказать.
Что в итоге
Каждый вечер в Асмэре люди выходят на passeggiata — итальянская привычка, оставшаяся от колонизаторов, которые ушли восемьдесят лет назад. Пьют кофе. Разговаривают. Смотрят друг на друга.
В это же время — где-то в пустыне между Эритреей и Суданом — кто-то идёт ночью в арабской одежде, прислушиваясь к каждому звуку.
В это же время молодой мужчина в военной форме строит дорогу в пятистах километрах от дома. Сколько ещё он там пробудет — не знает никто, включая его самого.
В это же время мать в Асмэре перебирает письма, которые не дошли. Ждёт новостей от сына, которого забрали служить несколько лет назад. Живой ли — неизвестно. Где — неизвестно.
Passeggiata заканчивается. Люди расходятся по домам. Улицы пустеют.
Асмэра остаётся красивой и тихой.