Моей сестре посвящается...
Самый желанный подарок для того, кто мечтает о дороге, — это не модные ботинки, способные выдержать любую грязь.
И не лучший в мире надувной коврик, на котором сладко спится даже на камнях.
И уж точно не флисовая куртка с хитрым температурным диапазоном «от +10 до -20».
Нет, родные. Это — билетик.
Маленький картонный квадратик. Посадочный талон, который держишь в руках, а дыхание перехватывает от одного только предчувствия нового мира.
А я люблю не просто держать их в руках — я обожаю их дарить.
Особенно тем, кто сам себе никогда не купит этот билет, потому что слишком нужен там, дома.
У меня есть сестренка — Танечка.
Если говорить о ней сухо (но как о ней можно говорить сухо?), то это гениальная хозяйка и лучший в мире звериный психолог.
Она понимает братьев наших меньших с полувзгляда.
Идет, скажем, теленок с выпаса, а Танюша уже за сто метров знает, какое у него настроение и что он сейчас учудит, едва завидев ворота загона.
Как она это видит- уму непостижимо.
Однажды бык, пребывая, видимо, в приподнятом, почти поэтическом настроении, забрался на сеновал- на трехметровый навал сена, и встал там, как памятник сам себе.
Стоял гордый и немного растерянный. Вызволяли они его оттуда всей семьей.
Таня — удивительная. Она не много путешествовала, потому что большое хозяйство безжалостно требует жертв собственного времени и сил. Накормить, подоить, убрать, переработать молоко, посмотреть за порядком…
У нее вечный круговорот забот, который редко отпускает её дальше околицы.
И при всём при этом — пытливейший ум. Она читает больше меня. И когда мы, наконец, вырываемся в новый городок, она не просто глазеет по сторонам — она оживает.
Рассказывает его историю, видит архитектуру, как будто кожей. Её глаз выхватывает тот самый удивительный завиток на балкончике дома царской постройки, мимо которого сотни прохожих проходят, уткнувшись в телефоны.
Но самое большое потрясение случилось глубоко в горах. Это был Северный Кавказ.
Мы валили через перевал из Дагестана в Чечню. И там, в предгорьях, между скалистых исполинов, нас накрыло от величия и красоты.
Таня затихла.
Она просто смотрела в окно и… отключилась от мира. Замерла от этого безумия мощи заснеженных вершин. Сначала тишина была испуганной. Потом — благоговейной. А потом прошептала: «Горы, горы, горы...»
Я везла её на Эльбрус — к седому великану, который прячет голову в облаках. Когда мы поднялись на подъемнике, Таня вдруг замолчала. И тихо, как-то по-детски сказала: «Ты слышишь? — спросила она. — Здесь слышно, как время течёт. Как ледники трещат. Никогда не думала, что лёд может быть живым».
Она стояла, раскинув руки, и ловила ветер, пахнущий вечностью. А потом еще долго молчала, потому что слова кончились.
Было ещё Шали и Салта, Гуниб и Гамсутльв. Там, где горы вдруг расступаются и открывается простор. Таня вышла из машины и ахнула: «Господи, здесь как в раю. Только трава и небо. И ни одного забора». Она долго вдыхала этот воздух, такой густой, что его можно было жевать.
Кисловодск стал для неё открыткой из прошлого. Мы гуляли по Курортному бульвару, и Таня водила пальцами по чугунной ограде, как слепая, которая вдруг прозрела. Она разглядывала Нарзанную галерею, задрав голову так, что у неё затекла шея. «Смотри, — говорила она, — эти арки помнят Шаляпина"
А потом был зимний Питер. Сказочный, обманчивый, холодный до хруста в носу, где она потрясла меня умением видеть в обьектив камеры.
Но самым сильным был момент на Стрелке Василеостровского. Ростральные колонны, Нева под ночным небом . Таня стояла смотрела на лед и потом, вдруг, выдохнула: "Это театр! Весь город — огромный театр, где декорации живут своей настоящей жизнью"
В Питере невозможно чувствовать «немножко». Только на разрыв.
Я люблю дарить Тане эти билетики.
Люблю смотреть, как моя сильная, привязанная к дому сестра, которая может в одиночку справиться с норовистым быком, становится девочкой с распахнутыми глазами. Она забывает о подойнике и хозяйстве, когда стоит перед Эльбрусом.
Она перестаёт быть хозяйкой — и становится просто человеком, который смотрит на мир и благодарно молчит.
Я дарю ей путешествия не для того, чтобы она сбежала от хозяйства. А чтобы она привезла домой это потрясающее восхищение, которое потом, долгими зимними вечерами согревает её среди привычных забот.
Чтобы, закрывая глаза, она снова видела не коровник, а ледяное дыхание Эльбруса или снег на колоннаде Казанского.
Это и есть самый лучший подарок для путешественника: дать возможность увидеть.