Я набирала его номер с трясущимися руками.
Телефон лежал на тумбочке рядом с кроватью — та самая казённая тумбочка, покрытая светло-голубым пластиком, с маленькой царапиной у правого нижнего угла. Я успела изучить эту царапину за последние восемь часов. Смотрела на неё между схватками, когда считала секунды и пыталась думать о чём-нибудь кроме боли.
Теперь боль ушла. Осталось что-то другое. Что-то тёплое, живое, маленькое — сын лежал у меня на груди, завёрнутый в казённую полосатую пелёнку, и я чувствовала, как он дышит. Маленькое, частое, торопливое дыхание. Как птица.
— Три килограмма двести, — сказала акушерка. — Хороший мальчик.
Хороший мальчик. Я повторила это про себя и почему-то засмеялась. Нелепо, сквозь слёзы, которые текли сами по себе, без всякого моего разрешения.
Надо позвонить Юре.
Он ждёт. Конечно, ждёт. Мы договорились: как только всё будет позади, я звоню первым делом. Он хотел быть здесь, в роддоме, но я не разрешила. Партнёрские роды — это не для нас, я так решила. Не хотела, чтобы он видел меня такой. Беспомощной, некрасивой, кричащей. Пусть лучше встретит уже потом — красивую, причёсанную, с ребёнком на руках.
Дура, конечно. Но это я сейчас понимаю.
Номер я знаю наизусть, хотя в телефоне он записан просто как «Юра». Пальцы сами нашли нужные цифры. Я прижала трубку к уху и смотрела в потолок — там была трещина, длинная, похожая на реку на карте.
Гудок. Второй. Третий.
На четвёртом взяли трубку.
— Алло? — сказал женский голос.
Я не сразу поняла, что произошло. Решила, что ошиблась номером. Такое бывает — нажмёшь не ту цифру, попадёшь куда не надо. Я отняла трубку от уха, посмотрела на экран. Нет. Всё правильно. «Юра». Его номер.
— Алло? — повторил голос. Чуть нетерпеливо.
— Здравствуйте, — сказала я. — Мне нужен Юрий Андреевич. Это его телефон?
Пауза. Совсем короткая, но я её почувствовала.
— А Юры нет, — ответила женщина.
Больше ничего. Просто — нет. И интонация такая, будто это само собой разумеется. Будто я позвонила на работу и спросила сотрудника, который ушёл на обед.
— Простите, — я не узнала собственный голос. — А когда он будет?
— Не знаю, — сказала она. — Перезвоните позже.
И сбросила.
Я смотрела на экран телефона. «Вызов завершён. 00:23». Двадцать три секунды.
Сын пошевелился у меня на груди. Чмокнул губами. Я прижала его чуть крепче — он не проснулся, только вздохнул, и маленький кулачок разжался и снова сжался.
За окном была ночь. Где-то в коридоре плакал другой ребёнок. Высокий, требовательный плач — есть хочу, держите меня, я существую. Потом утих.
Я положила телефон на тумбочку.
Со своей царапиной. Со своим голубым пластиком.
Лежала и думала, что надо бы позвонить маме. Или сестре. Или кому-нибудь, кто возьмёт трубку и скажет правильные слова. Но руки не двигались.
***
Юра появился в моей жизни семь лет назад — в очереди в налоговую, из всех возможных мест. Он стоял передо мной, листал какие-то бумаги, потом обернулся и спросил, нет ли у меня ручки.
Ручка была. Я дала.
— Спасибо, — сказал он. — Я Юра.
— Катя, — ответила я.
Вот и всё знакомство. Но он записал мой номер на той самой бумажке, которую заполнял, и вечером позвонил. Говорили два часа. Я не помню о чём — кажется, обо всём сразу. О работе, о городе, о том, что очереди в налоговую — это отдельный вид ада. Смеялись.
Через неделю мы пошли в кино. Через месяц он познакомил меня с мамой. Через год сделал предложение.
Я тогда думала: вот так бывает. Просто и хорошо. Встретила человека, и сразу понятно — твой.
Мама говорила: Катя, ты слишком быстро. Ты его толком не знаешь. Я отмахивалась: мама, я взрослая, мне тридцать два года, я знаю, что делаю.
Знала, значит.
***
Первые три года были хорошими. Обычными, без каких-то особенных высот, но и без провалов. Мы купили квартиру — однушку на Садовой, небольшую, но нашу. Юра работал в строительной компании, я в бухгалтерии. По выходным ходили на рынок, готовили что-нибудь вместе, смотрели сериалы.
Потом что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно — как вода подтачивает камень.
Он стал задерживаться на работе. Сначала иногда, потом всё чаще. Приходил поздно, ужинал молча, уходил в телефон. Я спрашивала — как день? — он отвечал — нормально — и этим разговор заканчивался.
Я думала: стресс. У него сложный проект, большой объект, давление с обеих сторон. Пройдёт.
Не прошло.
Прошлым летом я нашла в его куртке чек из ресторана. Ужин на двоих. В будний день, когда он сказал, что задержится на совещании.
Я положила чек обратно. Застегнула молнию. Три дня ходила как ни в чём не бывало.
На четвёртый спросила напрямую.
Он сказал: это ничего не значит. Коллега попросила помочь с документами, зашли поесть, ничего такого. Я ему поверила. Или сделала вид, что поверила — теперь не могу точно сказать, что было правдой.
А через две недели выяснилось, что я беременна.
***
Юра обрадовался. По крайней мере, так выглядело. Обнял, поцеловал, сказал: Катюш, это же здорово. Купил мне апельсины — целый пакет, я любила апельсины, он помнил.
Я смотрела на эти апельсины и думала про чек из ресторана.
Но ничего не сказала. Просто убрала апельсины в холодильник и решила: будем жить дальше. Ребёнок — это новый этап. Может, всё наладится.
Беременность была тяжёлой. Токсикоз до двадцатой недели, потом давление. Я работала до восьмого месяца, потому что сидеть дома было невыносимо — хотелось занять руки, голову, не думать. На девятом ушла в декрет и поняла, что именно этого не хотела: думать стало некуда деваться.
Юра в это время был всё больше занят. Командировки, совещания, объект никак не сдавали. Я старалась не замечать, как он убирает телефон экраном вниз, когда я подхожу. Как выходит разговаривать на балкон.
Однажды ночью, когда он спал, я взяла его телефон. Просто взяла — сама не знаю зачем. Там было сообщение, пришедшее поздно вечером. «Скучаю». Без имени в подписи, но с сердечком.
Я положила телефон обратно. Легла рядом. Смотрела в темноту.
Он спал. Ровно дышал.
А я считала недели до родов и думала: вот рожу, и всё скажу. Или не скажу. Или само рассосётся. Не знаю. Пусть сначала ребёнок появится, а потом буду думать.
***
В роддом я поехала на такси. В пять утра, когда схватки уже были каждые восемь минут. Юра спал.
Я не стала его будить.
Потом, уже в машине, написала сообщение: «Начались роды. Я в такси, еду в роддом». Он ответил через час: «Боже, Катя, почему не разбудила? Как ты?». Я написала: «Нормально». И больше не отвечала — было не до того.
Восемь часов. Потом ещё немного. Потом — крик. Маленький, возмущённый, живой.
И вот я лежу в палате, сын у меня на груди, и в трубке — женский голос.
«А Юры нет».
***
Утром пришла медсестра — молодая, усталая, с тёмными кругами под глазами.
— Как мы? — спросила она, и было непонятно, кого именно она спрашивает — меня или ребёнка.
— Нормально, — ответила я. Кажется, это было единственное слово, которое у меня осталось.
— Кушать будете? Завтрак привезут через полчаса.
— Да. Спасибо.
Она ушла. Я достала телефон.
Шесть пропущенных от Юры. Три сообщения: «Катя, ответь», «Как ты там?», «Я приеду в приёмное, скажи, что нужно принести».
Я смотрела на эти сообщения. Потом написала: «Всё хорошо. Мальчик. Три двести».
Он ответил немедленно: «Катя!! Я так рад!! Как вы, здоровы? Я сейчас приеду!»
«Не надо», — написала я.
Долгая пауза. Потом: «Почему?»
Я подумала. Как это объяснить в сообщении? Как написать: вчера вечером я позвонила тебе, чтобы сказать, что родился наш сын, а трубку взяла другая женщина и сказала, что тебя нет. Нет — и всё. Как будто ты там живёшь. Как будто это норма.
«Потом поговорим», — написала я и убрала телефон.
***
Соседка по палате звалась Оля. Она родила девочку — крупную, розовую, с тёмным пушком на голове.
— Первый? — спросила она меня, кивнув на сына.
— Первый.
— А муж что, не приехал?
— Приедет. Потом.
Оля кивнула без лишних вопросов — правильная женщина. У неё самой муж приехал сразу: невысокий, в куртке с капюшоном, с огромным букетом розовых пионов. Стоял под окном и что-то кричал — она смеялась и качала головой.
Я смотрела на это и думала: так тоже бывает.
Ночью, когда Оля спала, а её девочка сопела в прозрачной кроватке рядом, я кормила сына и думала. Думала долго, методично, как будто решала задачу.
Факты: я замужем за Юрой шесть лет. У нас квартира. У нас только что родился ребёнок. Вчера вечером его телефон взяла другая женщина и сказала, что его нет — так, как говорят о человеке, который живёт рядом.
Выводы: их могло быть несколько. Самый простой и очевидный я старалась не формулировать вслух — ни вслух, ни даже внутри. Но он был. Стоял где-то за спиной и ждал.
Я посмотрела на сына. Он ел и смотрел на меня. Серьёзно, сосредоточенно — как маленький человек, который занят важным делом.
— Ничего, — сказала я ему тихо. — Разберёмся.
***
Юра приехал на третий день, когда нас выписывали.
Стоял у входа в роддом — в пальто, с букетом. Белые хризантемы. Я почему-то обратила внимание именно на это: хризантемы. Не пионы, не розы. Хризантемы — строгие, правильные, немного похоронные.
Сын спал в переноске.
— Катюша, — сказал Юра и шагнул навстречу.
Я не отступила. Просто стояла и смотрела.
— Как вы? — спросил он. Голос был нормальный. Обычный голос, которым он всегда разговаривал.
— Нормально.
— Дай, я возьму. — Он потянулся к переноске.
Я не отдала. Не специально — просто руки не разжались.
— Катя, — тихо сказал он. — Что случилось?
— Ничего, — ответила я. — Садись, поехали.
Машина у него была нагрета, на заднем сиденье лежал новый детский плед — розовый, не подошедший по цвету, но явно купленный заранее. Я пристегнула переноску, села рядом. Юра сел за руль.
Ехали молча.
Уже у дома он спросил:
— Катя, ты злишься? Я понимаю, что не приехал сразу. Я не слышал телефон, честно. Прости меня.
Я смотрела в окно. Шёл мелкий снег.
— Юра, — сказала я. — Когда ты родился, я позвонила тебе. Не дозвонилась. Перезвонила. Трубку взяла женщина. Сказала, что тебя нет.
Тишина.
— Что? — наконец произнёс он.
— «А Юры нет», — повторила я. — Именно так она сказала.
Пауза была долгой. Я не смотрела на него — смотрела на снег.
— Катя, это... — Он запнулся. — Это недоразумение. Я могу объяснить.
— Объясни.
— Я был у Пашки. Телефон оставил в куртке. Пашкина сестра взяла, наверное. Она там была. Я не знаю, почему она так сказала, может, пошутила. Это всё.
— У Пашки.
— Да.
— В час ночи.
— Мы пили. Я не слышал звонок, Катя, клянусь.
Я повернулась и посмотрела на него. Он смотрел прямо — серьёзно, убедительно. Так он умел смотреть. Всегда умел.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты веришь?
Я не ответила. Вышла из машины, достала переноску. Он выскочил следом, взял из рук — на этот раз я не удержала.
Мы поднялись домой.
***
В квартире всё было готово — детская кроватка, которую мы собирали вместе в октябре, стопки пелёнок, ночник в форме облака. Юра всё устроил, пока я была в роддоме. Старался.
Я уложила сына спать и вышла на кухню.
Юра стоял у плиты — разогревал суп, который явно купил готовым, в кастрюльке из магазина.
— Садись, я налью, — сказал он.
Я села.
Он поставил передо мной тарелку. Сел напротив. Смотрел, как я ем.
— Катя, — сказал он наконец. — Я знаю, что ты думаешь.
— Что я думаю?
— Что там была не Пашкина сестра.
Я подняла глаза.
— А кто?
Он помолчал. Долго — так долго, что я посчитала до двадцати.
— Женщина одна, — сказал он. — Мы знакомы. Это... длилось какое-то время. Я хотел сказать тебе. Не знал как.
Суп стыл в тарелке.
— Длилось, — повторила я.
— Катя...
— Длилось — это значит, что уже не длится?
Он не ответил сразу. И по этой паузе я всё поняла.
— Значит, длится, — сказала я.
— Я не знаю, — произнёс он. Тихо, почти беспомощно. — Катя, я запутался. Я понимаю, что это звучит ужасно. Я понимаю, что ты сейчас...
— Ты не понимаешь, — перебила я. — Ты не понимаешь, что я сейчас.
Встала. Тарелка осталась на столе.
Я прошла в комнату, где спал сын. Встала у кроватки. Смотрела, как он дышит.
Маленький. Тёплый. Совсем не знает, что происходит.
За стеной на кухне было тихо. Юра не шёл следом.
***
Маму я позвонила на следующее утро. Рассказала — не всё, только главное.
Она помолчала. Потом сказала:
— Приехать?
— Не надо. Пока не надо.
— Катя, ты уверена?
— Нет, — честно ответила я. — Но пока справлюсь.
Мама ещё помолчала. Я слышала, как она дышит в трубку — так же, как она дышала, когда я была маленькой и приходила к ней с какой-нибудь бедой. Это дыхание всегда означало: я здесь, я рядом, даже если за тысячу километров.
— Ты знаешь, что я приеду в любой момент, — сказала она. — Только скажи.
— Знаю, мам.
Юра в эти дни ходил тихо. Вставал ночью, когда сын плакал, — раньше меня, приносил ребёнка, стоял рядом. Уходил на работу молча. Возвращался молча. Ел молча.
Я не знала, что с этим делать.
Не то чтобы злость прошла — она никуда не делась. Просто злиться в полную силу было некогда: ребёнок требовал всего, без остатка. Покормить, перепеленать, покачать, снова покормить. Ночи сливались в одну бесконечную ночь.
И в этой ночи злость как-то притупилась. Стала тупой болью вместо острой.
На пятый день Юра сел рядом со мной на диван, пока я кормила сына, и сказал:
— Катя, я хочу, чтобы мы остались.
Я посмотрела на него.
— Я понимаю, что не заслуживаю, — продолжил он. — Я понимаю, что натворил. Но я хочу быть здесь. Я хочу быть с тобой и с ним.
— А она?
— Я сказал ей, что это закончено.
— Когда?
— Три дня назад.
Я не знала, правда это или нет. Не знала, можно ли вообще это проверить. Не знала, хочу ли проверять.
— Юра, — сказала я медленно. — Я сейчас не могу принять никакого решения. Понимаешь? У меня пятидневный ребёнок и я сплю по два часа в сутки. Я физически не могу сейчас думать о нас.
— Я понимаю.
— Ты не понимаешь. Но это не важно. Просто... дай мне время.
— Сколько?
— Не знаю. Много.
Он кивнул. Встал. Пошёл на кухню.
***
Прошёл месяц.
Сын начал улыбаться — сначала во сне, потом и наяву, глядя на меня такими серьёзными, изучающими глазами. Я не могла оторваться от этого лица. Думала: вот он, человек. Совсем новый. Ничего ещё не знает про этот мир, про его странности и жестокость и красоту. Всё ещё впереди.
Юра был дома. Не уходил — ни к Паше, ни куда-нибудь ещё. По вечерам сидел рядом, помогал с купанием, учился пеленать — неловко, смешно, зато старательно. Иногда ночью я просыпалась и видела, что его нет рядом — шла на звук и находила в детской: он стоял над кроваткой и просто смотрел на сына.
Я не знала, что делать с этим.
Не знала, можно ли простить. Можно ли снова доверять. Можно ли вообще строить что-то после такого — или всё уже сломано, и притворяться нет смысла.
Однажды вечером позвонила подруга Маринка — болтливая, шумная, всегда говорящая то, что думает.
— Ну как вы там? — спросила она. — Рассказывай.
— Нормально. Сын растёт.
— А с Юркой что?
Я помолчала.
— Он дома.
— Ну это хорошо или плохо?
— Не знаю ещё.
Маринка вздохнула.
— Катька, я тебе скажу одну вещь. Только не обижайся.
— Говори.
— Ты сейчас в таком состоянии, что решать ничего нельзя. Вот вообще ничего. Ты на четвёртом месяце не спишь нормально, ты только что родила, у тебя гормоны вверх тормашками. Любое решение, которое ты сейчас примешь — оно будет неправильное. Просто потому что принятое не в то время.
— И что мне делать?
— Жить, — сказала Маринка просто. — Пока просто жить. Кормить сына. Спать когда можно. А потом, когда голова прояснится, тогда и решишь.
Я не знала, хороший это совет или нет. Но другого у меня не было.
***
Весной сын начал держать голову.
Я фотографировала его каждый день — смешные серьёзные фотографии, где он пыхтит и тужится, пытаясь поднять голову повыше. Отправляла маме, она отвечала сердечками и восклицательными знаками.
Однажды вечером мы сидели втроём на диване — я, Юра, сын у меня на руках. Включили какой-то фильм, не смотрели — просто фон. Сын засыпал, Юра читал что-то в телефоне.
И вдруг он сказал, не отрываясь от телефона:
— Катя. Ты так и не сказала, как его назовём.
Я посмотрела на него.
— Мы же договорились на Алёшу, — сказала я.
— Нет. Мы не договорились. Мы обсуждали. Но не договорились.
— Ты хочешь другое имя?
— Я хочу, чтобы мы выбрали вместе. По-настоящему.
Я смотрела на него. Он поднял глаза от телефона и смотрел на меня — так, как давно не смотрел. Просто смотрел. Без попытки что-то объяснить или оправдать.
— Алёша мне нравится, — сказал он. — Но ты решай.
— Почему я?
— Потому что ты его мама.
Я посмотрела на сына. Он спал — приоткрыв рот, расслабив кулачки. Алёша. Или не Алёша.
— Алёша, — сказала я.
— Хорошо, — ответил Юра.
И снова уставился в телефон.
А я сидела и думала, что это, наверное, очень маленький шаг. Совсем крошечный. Имя — это ведь не прощение. Это не решение. Это просто имя.
Но что-то в этом было.
***
В мае я впервые вышла с сыном одна — без Юры, просто сама. Взяла коляску, оделась, вышла во двор.
Было тепло. Яблони во дворе цвели — поздно, но зато как. Белые и розовые облака на фоне голубого неба.
Я шла медленно, толкала коляску, смотрела на деревья.
Думала про ту ночь в роддоме. Про тумбочку со царапиной. Про женский голос в трубке.
«А Юры нет».
Нет. Но потом он появился. Стоял с хризантемами и смотрел виновато. Потом признался. Потом остался.
Я до сих пор не знала, правильно ли это — что он остался. Не знала, смогу ли снова доверять. Не знала, проснусь ли однажды и пойму: да, это мой человек, несмотря ни на что. Или наоборот: нет, это слишком, я не могу.
Может, ответ появится. Не сейчас — сейчас слишком рано. Но когда-нибудь.
Алёша проснулся и закряхтел. Я остановила коляску, наклонилась.
— Привет, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Голубыми глазами — они ещё не потемнели, такие бывают у новорождённых. Потом вдруг улыбнулся. Широко, беззубо, всем лицом сразу.
Я засмеялась.
***
Маринка приехала в конце мая.
Ввалилась с огромной сумкой, из которой торчали уши плюшевого зайца, пакет с едой и какая-то книга в яркой обложке.
— Принимай гостей, — объявила она с порога. — Где этот ваш Алёша?
Юра был на работе. Мы сидели на кухне, пили чай — настоящий, заварной, из чайника, а не пакетики. Маринка достала из сумки домашние пирожки с капустой, ещё тёплые. Алёша спал в комнате.
— Ну рассказывай, — сказала она. — По-честному.
Я обхватила кружку обеими руками.
— Да всё как-то... идёт, — сказала я. — Непонятно куда, но идёт.
— Он не срывается?
— Нет. Дома каждый вечер. Ночью встаёт, если Алёша орёт.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю. Наверное, хорошо.
Маринка откусила от пирожка, задумалась.
— Катька, я скажу тебе вот что. Ты сейчас ждёшь какого-то момента, когда всё само собой прояснится. Вот проснёшься — и будет ответ. Так не бывает.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Потому что ждёшь. — Она посмотрела на меня. — Ответ — это не то, что приходит. Это то, что ты сама решаешь.
— Легко говорить.
— Нелегко. Я не говорю, что легко. Но ты пять месяцев сидишь в этом «не знаю». В какой-то момент надо либо туда, либо обратно.
— А ты бы что сделала?
Маринка хмыкнула.
— Я? Я бы, наверное, ушла сразу. Но я не ты. И Петька не Юра. — Она помолчала. — Я не знаю, Кать. Это ты знаешь. Где-то внутри.
Из комнаты раздалось кряхтение — Алёша просыпался. Я встала. Маринка махнула: иди, иди, я посижу.
Я пришла в комнату, взяла сына на руки. Он уткнулся носом мне в шею — тёплый, сонный, пахнущий молоком и чем-то ещё, детским, ни с чем не сравнимым.
— Где-то внутри, — повторила я тихо, ни к кому не обращаясь.
Алёша зевнул.
***
Юра пришёл вечером в половине седьмого — раньше обычного.
— Я сегодня пораньше, — сказал он, разуваясь в прихожей. — Маринка ещё здесь?
— Нет, уехала.
— Понял. — Он прошёл в комнату, заглянул в кроватку. Алёша смотрел в потолок, следил за мобилем. — Привет, мужик.
Алёша повернул голову на голос. Серьёзно посмотрел на отца.
— Узнаёт? — спросил Юра.
— Узнаёт, — сказала я.
Юра стоял и смотрел на сына. Потом присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и что-то сказал тихо — я не расслышала. Алёша что-то ответил в свою очередь — длинным, серьёзным звуком.
— О чём разговариваете? — спросила я.
— По-мужски, — ответил Юра. — Ты не поймёшь.
Я хмыкнула. Это было неожиданно — смеяться. Совсем немного, краем, но всё равно.
Он встал, обернулся. Увидел, что я улыбаюсь — почти незаметно, но всё-таки. Сам улыбнулся в ответ. Осторожно, как будто не был уверен, что имеет право.
— Ужин я приготовлю, — сказал он. — Курицу, нормально?
— Нормально.
Он ушёл на кухню. Я слышала, как он гремит сковородкой, открывает холодильник. Обычные звуки. Такие же, как были всегда.
Я сидела рядом с кроваткой и думала про то, что сказала Маринка.
Где-то внутри.
***
Ночью я не спала.
Алёша спал — наконец-то, впервые за три недели без просыпания каждые два часа. Юра спал рядом. За окном была тихая июньская ночь, светлая, почти белая.
Я лежала и думала.
Думала про ту ночь в роддоме — как это было. Усталость, боль, маленький живой человек на груди, и телефон в руке, и гудки, и чужой голос. «А Юры нет».
Думала, каково это было бы — уйти. Снять квартиру, жить вдвоём с Алёшей. Мама бы помогла. Маринка бы помогла. Справилась бы — это я знала точно. Не уверена была ни в чём другом, но в этом — да.
Думала, каково это — остаться. Что значит остаться после такого. Значит ли это простить? Или можно остаться и не прощать — просто жить рядом, и ждать, пока боль сотрётся, как стирается надпись, если провести по ней мокрой тряпкой снова и снова.
Юра пошевелился. Не проснулся — просто повернулся на другой бок. Рука его оказалась рядом с моей. Не накрыла — просто рядом.
Я смотрела на эту руку.
Шесть лет. Очередь в налоговую. «Нет ли у вас ручки». Белые хризантемы у роддома. Алёша.
Я не знала, любовь ли это всё ещё. Или уже что-то другое — привычка, история, общая жизнь, которую не разрежешь ножом. Может, любовь и есть вот это: не только хорошее, но и плохое, и умение продолжать жить рядом, когда хочется уйти.
А может, нет. Может, есть граница, за которой — всё. Может, она уже пересечена.
Я не знала.
Алёша во сне причмокнул. Я повернула голову — он спал, раскинув руки, как маленькая морская звезда.
Я тихонько встала. Подошла к кроватке. Стояла и смотрела на него.
Завтра будет другой день. И послезавтра. И месяц, и год. Много-много дней, которых ещё не было.
— Ничего, — прошептала я. — Разберёмся.
Это я уже говорила ему однажды — в первую ночь, в роддоме, когда он смотрел на меня серьёзными новорождёнными глазами.
Он тогда ничего не ответил. И сейчас спал.
Но я не торопилась.
***
Июнь был тёплым. Яблони во дворе отцвели и начали завязывать маленькие зелёные яблоки — мелкие, кислые, которые никто не ест, но каждый год они всё равно вырастают.
Я выходила с коляской каждый день. Иногда вечером Юра шёл со мной — молча, рядом. Мы не разговаривали особенно. Просто шли.
Однажды он взял меня за руку.
Я не отняла.
Мы дошли до конца квартала, повернули обратно. Вернулись домой. Поужинали. Уложили Алёшу.
Ничего особенного не произошло. Просто рука в руке — несколько минут.
Но что-то в этом было.
Я ещё не знала что. Но что-то.
Впереди было много всего. Разговоры, которые ещё не состоялись. Вопросы, на которые ещё нет ответов. Решения, которые ещё не приняты.
Но прямо сейчас был тёплый июньский вечер. Ребёнок спал. Муж был рядом. И где-то внутри — там, куда указала Маринка, — что-то тихонько, осторожно, ещё совсем неуверенно — жило.
Может, это и был ответ.
Или первый шаг к нему.