Глыба тяжело опирается мясистой ладонью о стену лестничного пролета, с хрипом втягивая спертый воздух подземелья.
— Слышь, — стараясь не повышать голос, сипит сверху Щуплый. — Хорош телиться. Пошли.
Глыба поднимает на своего тощего напарника мутные глаза. Его верхняя губа искривляется в пренебрежительном оскале.
— Какого хера мы вообще спускаемся так глубоко, Щуп? Чё этой старой карге там наверху не сиделось? — Глыба утирает со лба пот лапой размером с совковую лопату.
— А где ей ещё жить, Глыба? В пряничном домике в лесу?
— Да ну, в опу лес. Я клещей боюсь. Но не на такой же глубине, твою мать! Это ж коллектор, здесь повсюду овном несёт!
Щуплый только качает головой. Он привык. Глыба вечно ноет: слишком высоко, слишком низко, слишком мокро. Но в их ремесле иногда приходится изрядно попотеть. Тем более, когда дело поручает лично Донцов. А поручения Донцова пацаны выполняют всегда. Без осечек.
— Тебя на закорках понести, принцесса? — ехидно подкалывает Щуплый.
Это бьёт Глыбу по его самому больному месту. Бугай свирепеет и, сопя как паровоз, топает вниз по ступеням.
Когда они наконец добираются до самого дна, Глыба дышит так, словно пробежал марафон. Он одергивает рукав кожанки, стирает последнюю испарину и с силой лупит кулаком в массивную железную дверь. Щуплый стоит чуть сбоку. Рука за пазухой, на рукояти ствола. Так, на всякий случай.
На стук никто не отвечает.
Глыба косится на напарника. Тот пожимает плечами. Глыба рычит и снова заносит кулак, но дверь неожиданно плавно открывается.
— Минуточку, молодые люди, — скрипит образовавшаяся на пороге старуха. В руках она держит огромную, жирную серую крысу.
Бабка улыбается браткам, потом подносит крысу к лицу, что-то шепчет ей прямо в ухо и опускает на бетон.
— Передай своим! — бросает она ей вдогонку.
Крыса пищит и черной молнией уносится во мрак тоннеля, уходящего ещё глубже под Москву.
— Ты чё, щас с крысой что ли разговаривала? — морщится Глыба. — Ненавижу крыс.
— Да ты что? — ласково щурится бабка. — И чего такой видный богатырь боится такой крохотной животинки?
— Я не говорил, что боюсь. Я сказал — ненавижу. Заразу всякую разносят. Сцрут везде. И ссцут. А воняет от их ссцанины так, что глаза режет.
Старуха смерила Глыбу презрительным взглядом, а потом перевела выцветшие глаза на Щуплого.
— А ты что скажешь, Кощей?
— А? Меня так в детдоме звали, — дёрнулся Щуплый. — Сейчас я Щуплый.
— Да мне плевать, как тебя кличут, болезный. Я спрашиваю, как ты к пасюткам относишься?
Щуплый беспомощно смотрит на Глыбу. Тот только плечами пожимает.
— Нормально отношусь. Живут себе и живут.
Бабка обнажает в улыбке беззубый рот.
— Ну и славно. Проходите, касатики. Вижу, дело у вас ко мне. С чего бы ещё псам Давида Марковича ко мне в такую дыру переться?
Она смеется, глядя на вытянувшиеся лица бандитов.
— Ой, да неужто вы думали, я не знаю, чьи вы торпеды? Давно я вас ждала. Жаль только, сам Давид не явился. Видать кишка тонка. Прислал двух шестёрок.
— Слышь, ты кого шестёрками назвала, карга?! — взрывается Глыба, нависая над старухой горой мышц. — Фильтруй базар! Разговор может быть вежливым, а может быть коротким. Выбирай!
Слово «карга» меняет всё. Уютная старушечья дурашливость в миг сползает с ее лица, словно маска. Воздух в подземелье мгновенно становиться ледяным. В прямом смысле — ледяным. Щуплый видит, как изо рта Глыбы вырывается облачко пара. Тощий хватает напарника за рукав.
— Так, осади назад. Без кипиша, — ровным тоном говорит Щуплый.
— То, что ваш хозяин прислал вас — это уже кипиш, — сухо чеканит бабка. — Но раз приперлись — заваливайтесь. Покончим с этим.
Помещение снова наполняется теплом. Старуха поворачивается и шаркает в глубь своей странной подземной квартиры-бункера, бросая через плечо:
— Я как раз чайник ставила. Чайку накатите, шестёрки?
Глыба снова рычит, но Щуплый, что есть мочи, сжимает его предплечье. Для такого бугая это что комариный укус, но он всё же переводит взгляд на напарника.
— Че Донцов сказал? — тихо цедит Щуплый.
— Сказал бабку не бесить...
— Во-о-от. Давай на этом сфокусируемся. Ты ей не хамишь, она тебе не хамит. Боевая ничья.
Глыба с минуту буравит напарника тяжёлым взглядом, потом нервно сбрасывает его руку со своего плеча.
— Ладно. Сделаем по красоте.
Они заходят внутрь и закрывают за собой железную дверь. Квартира выглядит жутко диковинно. Никаких окон нет, лишь глухие стены теплотрассы, но при этом повсюду цветастые ковры, кресла и торшер. Старуха суетится у кухонного столика, наливая кипяток в заварочный чайник. И улыбается. Но от этой улыбки веет смертью.
— Падайте, мальчики, — кивает она на диванчик и пару кресел.
— Мы не рассиживаться пришли, — с плеча рубит Глыба. — Мы по делу. Донцов хочет закрыть вопрос. Сегодня.
— Сегодня? Какой шустрый мальчик, — мурлычет бабка, расставляя три кружки. Открывает допотопный холодильник «Зил». — Ой, беда. Молоко скисло. С лимоном будете?
— Мы не будем чаи гонять! Мы торопимся! — тут уже не выдерживает Щуплый.
— Чушь. Вы будете пить чай. И точка!
Старуха вдруг издает скрипучий смешок. Такой, что у обоих по спине пробегает стадо мурашек.
— Сидеть смирно.
Щуплый послушно падает в кресло. Глыба дергается, собираясь быкануть, но какая-то неведомая сила вдавливает его в диван. Бабка несёт поднос. От кружек идет густой пар, рядом тарелочка с засохшими сушками и пряниками.
— Пряники сама пекла. Правда, неделю назад. Уж не обессудьте. Ешьте, мальчики. Заслужили.
— Нет, спасибо, мать, — вежливо отказывается Щуплый. — Давай к делу.
— Ой, да брось. Угощайтесь, говорю. — Она сверлит Щуплого взглядом и у того внутри всё сжимается.
— Да давай уже выпьем эту бурду и свалим! — рявкает Глыба. Он хватает кружку, залпом вливает в себя обжигающий чай, запихивает в рот сразу два пряника и громко, с хрустом чавкает, раскидывая вокруг себя крошки. С трудом проглатывает. — Вот! Попили, поели! Довольна?
Старуха не сводит глаз со Щуплого.
— А ты, Кощей?
Щуплый натягивает на лицо нервную улыбку, берет чашку, делает малюсенький глоток.
— Пряничек возьми, — настаивает бабка.
Щуплый берёт самый маленький, откусывает кусочек.
— Ну вот и ладушки, — кивает старая.
Она отходит к деревянному стеллажу. Там, на полках, ровными рядами стоят глиняные фигурки. Статуэтки. Бабка берет одну — коротконогий, коренастый мужичок в пиджаке. Ничего необычного, просто мужик, каких Щуплый и Глыба видят каждый день.
— Ну, так что там Давид Маркович передал? — спрашивает она, поглаживая фигурку пальцем.
Глыба откашливается.
— Донцов говорит, хватит воду мутить. Ты перестаёшь гадить нашим пацанам. А он за это разрешает тебе сидеть тут и дальше. И даже процент за крышу брать не будет. Типа, мир, труд, май.
— Мир значит? — Старуха начинает хохотать. Сначала тихонько, потом всё громче. Фигурки на полках мелко дрожат и звенят. — Да этот кусок говна и слова такого не знает!
Глыба открывает рот, чтобы выдать трехэтажный мат, но вдруг заходится жутким, булькающим кашлем. Он прижимает ладони ко рту. На пальцах проступает сукровица.
— Мля, Глыба, ты чё? — дергается Щуплый.
— Ой-ой-ой, как нехорошо так ругаться, — цокает языком бабка. — Совсем это не по мирному.
Щуплый хочет вскочить, но вдруг чувствует, как в груди что-то с треском сжимается. Какая-то неведомая сила перекрыла воздух в лёгких. Он падает на четвереньки, заходясь диким кашлем.
Рядом, хрипя и пуская слюни, ползает по ковру огромный Глыба.
— Да-да, первый этап трансформации самый неприятный, — буднично говорит старуха, ставя фигурку обратно на полку. — Сначала ссыхаются легкие. Ощущение жуткое, понимаю. Зато теперь вы не будете быковать, пока не закончим сделку.
Щуплый падает на живот. Комната вокруг начинает странно меняться. Потолок улетает куда-то ввысь. Ворс на ковре становится размером с деревья. Он смотрит на Глыбу и видит с ужасом, как его огромный напарник стремительно сжимается. Усыхает. Всё меньше, меньше и меньше... Пока оба не становятся размером с чайную чашку.
Старуха нависает над ними гигантской скалой. Она наклоняется, огромные морщинистые пальцы обхватывают их мелкие тельца.
— Пару дней будет тошнить, пока плоть твердеет превращаясь в глину, — говорит она, неся к своему стеллажу двух крошечных, извивающихся человечков. — Но потом... потом вы вообще ничего чувствовать не будете.
Скрипучий хохот старухи теперь был похож на раскаты грома.
Она грубо швырнула их на полку. Рядом с другими фигурками. Теряя остатки зрения, Щуплый нервно озирается по сторонам и с ужасом различает в стоящих вокруг статуэтках знакомые черты. Пропавшие братки. Бывшие решалы. Все те, кто приходил к бабке до них.
— Жду не дождусь, кого Давидик пришлёт следующих, — довольно бормочет старуха и уходит, оставляя Глыбу и Щуплого корчиться в муках, пока их тела неумолимо превращаются в керамику.