Я хочу поделиться впечатлениями о двух недавних премьерах, которые окончательно оформили любопытный феномен: поэт и рэп-визионер Дмитрий Кузнецов, известный как Хаски, всё глубже врастает в большой кинематограф. Его появление в драме «Коммерсант» и в мистическом триллере «Шурале» — режиссерском дебюте его жены Алины Насибуллиной — выглядит не как погоня за экранным временем, а как последовательное расширение собственной вселенной. Эти два фильма — сообщающиеся сосуды, через которые видно, куда движется артист, которому тесно в рамках трёхминутного клипа.
«Коммерсант»: как не прощелкать клювом свою свободу
Когда в зале гаснет свет, «Коммерсант» братьев Кравчуков с места в карьер бросает зрителя в лихие 90-е. Начинается кино в духе Гая Ричи: два дерзких подпольных банкира, Рубанов (Александр Петров) и его компаньон Миша (Михаил Тройник), проворачивают аферу века по выводу 60 миллиардов рублей за бугор. Они чувствуют себя царями горы — у них есть всё: власть, деньги и уверенность в завтрашнем дне. «Это жизнь, которую мы заслужили», — читается в их самоуверенных ухмылках.
Это кино дебютантов — Фёдора и Никиты Кравчуков, которые родились на рубеже веков и для которых 90-е стали чем-то вроде ожившей мифологии — той самой, что «покруче Чикаго 1930-х». Начинающие, но отважные постановщики, они совершили на роман Рубанова дерзкий налет, эстетический и этический, изрядно его ограбив. Картина снята по мотивам автобиографического романа «Сажайте, и вырастет», однако не стоит искать здесь дословной экранизации — это скорее вольная фантазия на тему. Андрей Рубанов, автор бестселлеров «Хлорофилия», «Йод», «Патриот», прожил описанные события лично; реальный писатель признавался, что ему было некомфортно смотреть фильм и он вряд ли станет его пересматривать. При этом в картине герою оставлено имя реального автора, что добавляет восприятию особого диссонанса: перед нами не условный персонаж, а человек, чья биография уже стала литературой.
Сюжетная пружина сжимается до отказа, когда выясняется, что сделка по фармацевтике — чистой воды лохотрон. Но главный нож в спину — это не менты и не ОПГ, а тот, кого герой называл «братом». Миша, которому Андрей доверял, как себе, кидает его по-крупному: исчезает со всеми деньгами, оставляя подельника одного расхлёбывать эту кашу. Андрей же берет всю вину на себя, по-пацански не сдавая никого и отказываясь от жены. С этого момента глянцевый боевик превращается в суровую, как кирза, тюремную драму.
Отныне каждый прожитый день — это борьба за «масть». Герой Петрова, поначалу типичный «первоход», быстро смекает, что без авторитетов здесь никак. Он отказывается от досудебного соглашения и прочих «законных» способов скостить срок. Мотивация Рубанова — тот самый орешек, который зритель разгрызает весь фильм: то ли из-за боязни за «серые» схемы, которые могут выплыть наружу, то ли из-за кодекса чести, не позволяющего «заложить» подельников, то ли в надежде на заначку, которую бросивший его Миша должен вывезти. Скорее всего, это дикая смесь всего сразу, и именно в этом главная коллизия — герой руководствуется своими принципами и даже в самых ужасных условиях не предает себя.
Именно здесь, в спёртом воздухе камеры, на сцену выходит он — Слава (Хаски), «смотрящий» за «хатой». Бритая голова, тяжелый взгляд и какая-то нездешняя, давящая тишина, которой он себя окружает. В камере у него всё по понятиям: «дороги» — веревочные коммуникации, натянутые меж окон, чистота, порядок. На стене у Славы — иконки, перед которыми он молится Богу, соблюдая свои, одному ему ведомые духовные ритуалы. Когда Рубанов только попадает в «хату», Слава готов поставить его на «счётчик» и взыскать долг чести по всей строгости. Но Андрей быстро доказывает, что он не «лох» и не «чушка»: сам вызывается на место «почтальона», становясь ключевым звеном в артерии тайной тюремной почты. Передачки, или «грев», переброшенные по верёвкам, связывают его с другими камерами, вписывая в сложную иерархию СИЗО. Каждый день он рискует, но не прогибается, чем заслуживает уважение сперва у «смотрящего» Славы, а затем и у всей камеры.
Однако при всём этом «Коммерсант» — не просто байка о суровых буднях. Андрей Рубанов героизирован до такой степени, что его герой в тюрьме превращается едва ли не в святого: его избивает надзиратель, а он твердит, что просто «ударился»; он раскрывает позорную тайну местного «задиры», не прибегая к стукачеству. Он тренирует тело и читает книги — но вот что любопытно: при всём этом в фильме нет ни одного разговора о книгах, даже бытового. Хотя, казалось бы, из этой бочки с арестантами можно было выудить столько ассоциаций — от «Записок из Мертвого дома» и «Графа Монте-Кристо». Может быть, в этом и есть честная позиция автора: сам Рубанов не раз говорил, что «реальная жизнь гораздо богаче и интересней любого вымысла». И всё же, если вспомнить горьковское «Писатель должен много пережить, перечувствовать, перестрадать, но это не сделает его писателем, если он не умеет писать», — фильм показывает колоссальный жизненный опыт, но обходит стороной тайну преображения этого опыта в слово.
Отдельного упоминания заслуживает звучащий в картине трек Хаски «Бит шатает голову». Его пульсирующий, почти гипнотический ритм сопровождает момент, когда Рубанов окончательно переступает черту, превращаясь в зверя во время разборки. И этот же бит накрывает зрителя в сценах со Славой — он читается как внутренний монолог «смотрящего», превращая его фигуру в живой нерв тюремного космоса: «Бит шатает голову, голову мою, голову...».
Финал фильма — сильный ход. Герой прощает своего «друга» и отказывается от мести. Он возвращается в семью, к жене и ребенку, которых когда-то оставил. А затем следует титр: «Андрей Рубанов стал автором романов „Сажайте, и вырастет“, „Хлорофилия“, „Йод“, „Патриот“ и других». И в этот момент, когда, казалось бы, все точки расставлены, зрителя накрывает тихий катарсис. Начинает звучать уже другой трек Хаски — «Ветром, Снегом, Зноем» — и переворачивает всё восприятие фильма:
В этом мире я — постоялец, бродяга в номере эконом,
Смерть рассыпана здесь, как запах, как дешёвый одеколон.
Если завтра меня не станет, я прошу, не жалей о том:
Я вернусь ветром, я вернусь снегом, я вернусь зноем…
В контексте фильма эти слова — финальная исповедь и самого Рубанова, и Славы, и всех, кто прошёл через этот ад. Это манифест о том, что жизнь в тюрьме — не просто существование, а ожидание возвращения. И когда Хаски поёт о том, как он вернётся в свой город «ветром, снегом и зноем» — это обещание тем, кто остался за решёткой, и надежда для тех, кто вышел на свободу.
«Шурале»: сказка, рассказанная по Проппу
Если «Коммерсант» демонстрирует Хаски-актёра в жёстком реалистическом контексте, то «Шурале» помещает его в пространство мифа. Это полнометражный дебют Алины Насибуллиной — фильм, вдохновлённый татарской мифологией и выдержанный в жанре мистического триллера. Насибуллина вынашивала эту историю около шести лет, а ключом к сценарию стал Шурале — персонаж татарских мифов, который, по её словам, «появился здесь вместе с лесом — таинственным миром, который меня впечатляет и тревожит одновременно еще с детства».
Шурале — человекоподобный аналог русского лешего из тюркской мифологии: существо с длинными пальцами, длинными ногами и небольшим рогом на лбу, которое заманивает жертв в лес и щекочет до смерти. В знаменитой поэме Габдуллы Тукая молодой джигит спасается от него хитростью, защемив пальцы Шурале в бревне. В фильме лесной дух — не просто проказник, а гневный страж, мстящий за осквернение священной рощи.
По сюжету поэтесса Айша (Алина Насибуллина) живёт в стеклянном доме с будущим мужем Михаилом (Максим Матвеев), но узнаёт о пропаже сводного брата Тимура (Геннадий Блинов) и возвращается в родную деревню. То, что начинается как семейная драма, почти буквально воспроизводит структуру волшебной сказки, описанную Владимиром Проппом в «Морфологии волшебной сказки».
Исходная ситуация. Айша готовится к свадьбе — это временное счастье, которое вот-вот будет нарушено.
Отлучка и нарушение запрета. Брат Тимур и его бригада лесорубов позарились на священный участок леса — классическое нарушение табу. В «Исторических корнях волшебной сказки» Пропп подробно разбирает запреты вроде «Не ходи в лес» и «Не трогай священное дерево» — их нарушение неминуемо ведёт к встрече с потусторонними силами. Тимур исчезает.
Отправка героя. Айша отправляется на поиски. Лес в фильме — центральный образ, у Проппа это «вход в царство мертвых», место инициации. По мере погружения в чащу мир стеклянных стен отступает, сменяясь хтонической реальностью. Айша блуждает, переживает конвульсии на сырой земле, её тело покрывается корой — это боди-хоррор в чистом виде, одна из самых сильных телесных сцен в современном российском кино.
Волшебный помощник и двойник. Местный авторитет дядя Женя (Роман Михайлов) — персонаж из 90-х, который сначала кажется злодеем, но в итоге оказывается помощником. А затем Айша встречает его — персонажа Хаски. Он играет «выклюпленного» человека, потерянного и молчаливого, словно уже не вполне принадлежащего миру живых. Это классический мотив двойника: искомый персонаж может быть подменён, заколдован или существовать в ином обличье. И здесь невольно вспоминаются другие композиции Хаски, в которых сквозит та же сказочная, потусторонняя интонация. Сразу на ум приходят его «Сказки» — где, Хаски в виде оборотня проходит пропповский тропом. Зрители, разобравшие клип по косточкам, увидели, как эта работа идеально ложится на «Морфолигию», русскую волшебную скаку и мифологию самого Хаски. Его трек «Дурачок» — это портрет юродивого, одновременно жуткого и трогательного, будто бы сошедшего со страниц того же фольклора. А «Песня для К» — колыбельная, написанная для дочери, в которой детская беззащитность уживается с ощущением присутствия чего-то незримого — совсем как в «Шурале», где реальное и мистическое существуют в одном дыхании. Жаль, что прямого взаимодействия между персонажами Хаски и Насибуллиной в кадре не показали — возможно, если бы роль брата Тимура исполнил сам Хаски, это добавило бы фильму зрительской симпатии.
Развязка. Брат Тимур возвращается домой, следом — классическая «прерванная свадьба». Айша же возвращается в лес — самый красивый и символичный кадр фильма. Она сама оказывается хтоническим персонажем, духом леса, в то время как право на земную жизнь остаётся за Тимуром, избавившимся от духа.
Михаил, жених Айши, — персонаж откровенно раздражающий: деловой, городской, он занимается наукой, а по факту — не пойми чем, и героиня явно хочет от него сбежать, как и зритель. Саундтрек — «татарский шансон» в исполнении Марии Мацель — создаёт аутентичный колорит.
При всех достоинствах фильм ощущается ученическим. Это дебют, снятый по Проппу: работа интересная по колориту, но в ней чувствуется, что режиссёр хочет разобраться в себе, однако достаточного киноязыка у неё пока нет. Я бы сравнил «Шурале» с «Солнцестоянием» Ари Астера и «Топью» Глуховского — действительно, есть что-то общее в этом медленном погружении в хтонь. Монтаж из флешбеков и метаний по лесу скорее нагоняет жуть из ничего, чем выстраивает стройное повествование. Но телесные сцены — то, как героиня валяется в грязи, как её кожа обрастает струпьями, — сделаны мощно; здесь чувствуется, что автор — женщина и умеет работать с физиологией страха.
Хаски: поэтика окраин и клипы как короткий метр
Эти два фильма — лишь часть большой картины. Дмитрий Кузнецов, родившийся в Улан-Удэ и поступивший на журфак МГУ в 2010-м, начинал в легендарном общежитии ДАС, где и был записан первый альбом с характерным названием «сбчь жизнь». Он — поэт, для которого музыка стала способом проговаривания реальности.
Литературоведы всё чаще смотрят на его тексты сквозь призму русской поэтической традиции. От Маяковского — уход от силлаботоники и смешение высокого с низким. От Бродского — сложный анжамбеман и прозаизация формы. Отдельное место занимает бурятский поэт Намжил Нимбуев, которому посвящён альбом «Хошхоног». Его строка «Я — ХХ века бурят, скотоводов безвестных потомок. Надо мною горят солнца горят из неона» — тот же сплав кочевой культуры и буддийской отрешённости, что и у Хаски. Этот альбом (в переводе с бурятского — «вареная кишка») посвящёнтакже памяти лидера «Оргазма Нострадамуса» Алексея Фишева и, по словам критиков, альбом оставляет ощущение, «будто прополз по канализационной трубе, но вместо очищающего дождя тебя ждал кислотный».
Хаски редко даёт интервью и почти не участвует в медийных играх. Студенты-гуманитарии донимают его письмами с просьбами расшифровать образы — и, по его собственному признанию, порой эти просьбы звучат как «запрос на исповедь». Но всё, что ему нужно сказать, он выражает через творчество. Недавний альбом «Партизан» (2025) Хаски спродюсировал сам, миксуя семплы русской оперы, православные хоралы, индастриал, фолк и панк — это вызов обезличенным шаблонам, пересборка себя заново.
Клипы Хаски — самостоятельные короткометражные высказывания. «Психотроника» (2017) вдохновлена Линчем и Кроненбергом. «Иуда» — мощное библейское высказывание с рефреном: «Кто из вас выдаст меня?». В «Реванше» (2021) он устроил поминки по самому себе с участием звёзд «Петровых в гриппе» и Кириллом Серебренниковым в костюме Деда Мороза. А «Ветром, снегом, зноем» стоит особняком. Клип, снятый вокруг игрушечной машинки, — почти молитва. В кадре появляется жена артиста Алина Насибуллина; запись в машине — это послание любимому человеку, обещание вернуться во что бы то ни стало.
Так всё и закольцовывается. Строчка из песни «Смотрящий», которая звучит в «Психотронике», давно стала пророческой:
«Я смотрю кино про себя, в котором я смотрю кино».
Хаски действительно смотрит кино про себя
— и приглашает своего зрителя в этот бесконечный лабиринт отражений, где он одновременно режиссёр, актёр и поэт.
Добро пожаловать в Хаскино.